Снилась бабушка Коли Шестакова, её лицо было размытым, сквозь него проступали черты моей покойной матери. Потом вдруг увидел Валентину — в шинели и со снайперской винтовкой за плечами. Во сне я почему-то называл свою супругу, оставшуюся в другом времени, Тамарой…

Утром, наскоро позавтракав, я пошел в Главполитуправление. Иосиф Самуилович догнал меня, когда я был уже на улице Фрунзе.

— Дядя Ёся, а вы тут как? — удивился, увидев его.

— Неужели я оставлю тебя одного перед этими акулами, которые кушают малолетних неопытных юношей и ни разу не подавились? Таки хорошие песни они тоже кушают, запрещая все, что им непонятно, — Иосиф Самуилович вздохнул. — Вот всю жизнь удивляюсь некоторым категориям людей, — философски заметил он. — Если тебе непонятно, таки разве трудно сообразить, что это ты сам дурак? Нет же, это песня плохая, или книга, или картина. В старые времена люди честнее были, они просто жгли культуру на кострах. А сейчас что делают? Сейчас вытаскивают из себя все дерьмо, что отложилось в душе и сердце, и с умным видом льют его на творца. Что за времена… — в голосе старого еврея звучала такая горечь, такое разочарование жизнью, что я невольно вздохнул вместе с ним — в унисон.

И подумал, что действительно язык у дяди Ёси без костей, и как он еще с такими высказываниями вообще на свободе? Любой донос — и примут меры. Люди куда серьезнее него пострадали от репрессий.

Совещание Главреперткома в том же здании, где располагалось Политуправление. Мы сначала зашли к Корзунову.

— Отлично, — сказал он и, посмотрев на меня, вдруг нахмурился:

— У меня такое чувство, что я сейчас ягненка к волкам поведу. Коля, ты бриться уже начал или еще нет?

Я машинально потер подбородок, на котором росли жидкие волоски. Назвать их бородой язык бы не повернулся, да и не заметно было — белые, редкие.

В кабинете Главреперткома нас уже ждали. Стол буквой «Т», портреты на стенах, стеллажи с документами вдоль стен — обычный чиновничий кабинет. Увидев нас, со своего места тут же встала дама в коричневом, которая доставала меня в общежитии.

— Ну наконец-то соизволили появиться, — заметила она едким, как уксус, голосом. — из-за ваших выходок пришлось побеспокоить начальника, потому что решить вопрос и принять меры без Ивана Алексеевича Бурмистенко мы не правомерны.

Бурмистренко, начальник Главреперткома, сидел за главным столом. У него была внешность киношного молодого активиста, из тех, что организовывали первые колхозы. И вместо строгого пиджака, белой рубашки и галстука ему больше бы подошла ситцевая рубаха и фуражка. Убрать из этого кабинета куда-нибудь на поле зрелой пшеницы, а там хоть фильм снимай.