Последнее письмо она, видимо, писала совсем недавно. В нем о том, что отбили у немцев Наро-Фоминск и о моем отце: «…рассказали про Петра Ивановича. Он у тебя герой. Они с рабочими и бойцами народного ополчения удерживали фабрику все то время, что немцы были в городе. А ночью через фабричные подвалы выходили к Наре и потом в городе устраивали диверсии. В один из таких рейдов его взяли фашисты. Потом, как мне рассказали, твоего отца и всех, кто был с ним, расстреляли на площади. Но никто не сказал, как пройти от Нары через подвалы на фабрику. Он не дождался всего один день. Следующим утром подошла дивизия Лизюкова, заняли позиции и поддержали защитников фабрики»…

Душу скрутило в узел. Я смотрел в окно и думал: «А сколько таких вот треугольничков написано молодыми парнями и девушками, которым бы учиться, ходить на свидания, танцевать и мечтать о счастье?», — но война перечеркнула все.

«Светлая тебе память, хороший человек и герой Петр Иванович Шестаков», — подумал я, чувствуя глубокую печаль. Хотелось хоть как-то помянуть отца Коли Шестакова… и самого Колю. Я тихонько напел:

— Мне кажется порою, что ребята, с кровавых не пришедшие полей не в землю нашу полегли когда-то, а превратились в белых журавлей…

Послышался тихий, плачущий звук скрипки. Я оглянулся. Иосиф Самуилович не спал, он сидел в расстегнутом полушубке и задумчиво водил смычком по струнам. Скрипка пела и плакала в его руках.

Он кивнул мне, в глазах просьба продолжать.

Я продолжил:

— Они до сей поры, с времён тех дальних летят и подают нам голоса. Не потому ль так часто и печально мы замолкаем, глядя в небеса?

Дядя Ёся прекратил играть, с минуту беззвучно шевелил губами, словно пробуя мелодию на вкус. Потом снова повел смычком по струнам, отыграв на слух — идеально. Я улыбнулся, но улыбка, скорее всего, получилась грустной.

— Продолжай, — попросил Иосиф Самуилович. — Эта песня не о смерти. О жизни. Ты знаешь, Коля, они ведь все живы, пока мы их помним. Ты пой, а ноты я потом запишу.

И снова скрипка…

Я тихо пел:

— Летит, летит по небу клин усталый, летит в тумане на исходе дня. И в том строю есть промежуток малый, быть может, это место для меня… Настанет день, и с журавлиной стаей я поплыву в такой же сизой мгле, из-под небес по-птичьи окликая, всех вас, кого оставил на земле…

Я замолчал, а дядя Ёся сказал:

— Я бы тут первый куплет повторил еще раз, — он убрал скрипку от подбородка и сам закончил песню:

— Мне кажется порою, что солдаты, с кровавых не пришедшие полей, не в землю нашу полегли когда-то, а превратились в белых журавлей…