Я пытался высмотреть в ряду кавалеристов Петро, так лихо сплясавшего лезгинку, но со спины было невозможно отличить одного всадника от другого. «Твои слова, Петро, да Богу в душу. В Берлине обязательно встретимся!», — подумал я и закончил песню:

— Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы и обнять любимую свою!

Мы стояли возле грузовика, пока последние конники не поскакали мимо. Генерал Белов, ехавший последним, придержал коня.

— Спасибо, товарищи! От всей души спасибо! — сказал он. — Никогда артисты еще нас не провожали в бой. Да еще так душевно, с такими казачьими песнями.

Его адъютант подошел ко мне и вручил складной нож.

— Трофейный, — пояснил генерал. — Золингенская сталь. На память об этом концерте.

И тронул коня. За ним поехали машины — легковые, несколько грузовиков, за одним из грузовиков дымила полевая кухня. Мы пошли к своему автобусу.

— Какая дикость! — брюзжал Нагибин. — Двадцатый век. Век машин, война моторов. И на конях против танков. Мне жалко этих благородных животных.

Он наступил в теплую горку конских яблок и выругался:

— Вот ведь грязные твари!

— Ой-вэй, как быстро у вас меняются предпочтения! — тут же вскинулся дядя Ёся. — Но это хорошая примета, к деньгам, точно к деньгам. Вы будете богаты, Нагибин. Очень богаты, — но дядя Ёся не был бы одесситом, если бы в свою медовую фразу не добавил ложку дегтя:

— Но если таки посмотреть с другой стороны, то свое к своему тянется, — заметил он, обходя Нагибина, который пытался очистить подошву сапога от конского навоза.

Я, с аккордеоном на плече, шел последним. Заметил, как из кармана Нагибина выпал его любимый блокнот. Пока мы пели, он стоял неподалеку и что-то быстро строчил. Блокнот раскрылся на последней странице и я невольно прочел: «Всюду валяются трупы лошадей. Иногда трупы зашевеливаются и даже подымаются на шаткие ноги. Лошадь стоит пять, шесть часов, день; я не знаю, что бывает с ними потом. Верно, снова валятся на снег. Почти все трупы разделаны, мясо снято с ребер, груди. Лошади на дорогах войны — не кавалерийские кони, а тягловые, грустные лошадки, самое печальное, что только можно вообразить. Шкура висит, словно непомерно большой чехол на кукольной мебели, черные мутные глаза на длинных мордах с детской слезой, шаткий шаг, — у людей я пока что этого не видел. Вот в чем загвоздка!»

— Нагибин, вы выронили, — я протянул ему блокнот и потом вытер руку о полушубок.

Такое чувство, что я вымазался в чем-то мерзком. Полностью выдуманная сцена записана так, что создается впечатление репортажа с места событий.