Сегодня мы закончили концерт в полной тишине… Так совпало, что именно в этот момент прекратилась бомбежка города и все стихло. Еще через десять минут приехал Михалыч — забрать нас, но мы задержались в госпитале еще на час. Нас не отпускали. Каждый, кто присутствовал на концерте, старался остановить, поблагодарить, что-то рассказать.

— Сынок, запиши мне это стихотворение, — попросил меня человек, лежащий на той самой «несчастливой» кровати, на которую так боялась присесть Зоя, когда работала здесь. — Оно самое правильное, оно про меня. Я из танка весь в огне вылез, упал. Сам не помню, как сюда попал. Очнулся, а руки вон что, — он приподнял замотанные бинтами до самых плеч руки. — Я живым не должен был остаться. А остался. Потому что меня жена дома ждет. Сказала, что всю жизнь ждать будет…

За моей спиной всхлипнула Зоя — один раз, потом другой.

Я услышал голос Зинаиды Ованесовны:

— Зоенька, пойдем на воздух, пойдем, девочка моя, — и шаги.

Бумаги под рукой не было. Я пошарил по карманам, нащупал сложенный вчетверо листок и достал его. Записал стихи на обратной стороне листовки с обращением Пронина.

— Ты мне под подушку положи его, — попросил обожженный танкист, — мне медсестры потом почитают…

Человека в форме НКВД, в фуражке с темно-синим околышем, я заметил слишком поздно. Он стоял в глубокой нише окна и что-то отмечал в блокноте. Когда я был недалеко от него, НКВДшник поднял руки и тихо хлопнул в ладоши несколько раз, врлоде бы выражая свое одобрение. Потом поднял руку к фуражке, козырнул и направился к выходу — так ничего и не сказав нам.

Через час погрузились в машину, но ехали молча. Бомбежка закончилась, слышался женский плач возле полуразрушенного дома.

Впервые за несколько дней ненадолго выглянуло солнце, немного сняв общее тяжелое впечатление после тяжелых двух предыдущих дней.

Михалыч доставил нас к общежитию политуправления.

Он подождал, пока сгрузим инструменты и, попыхивая папиросой «Казбек», попросил:

— Николай, задержись, пожалуйста. Разговор есть.

Я притормозил. Михалыч затянулся, подождал, пока за остальными закроется дверь, и только потом спросил:

— Кто ты такой, Коля Шестаков? — и снова затянулся.

— Прошу прощения, а в каком смысле «кто такой»? — я прищурился, посмотрев на него с тем же подозрением, что и он на меня.

— Да вот я тоже не знаю, в каком… — Михалыч бросил окурок, растер его ногой. — Вроде бы щегол — щеглом, зеленый еще. Тебя плевком перешибить можно. На скрипочке пиликал, семья обычная. Откуда к тебе такое внимание? Особенно, от НКВД? И сам товарищ Сталин мимо не проехал? — он снова замолчал.