— Спасибо, браток! — крикнул я, свесившись через борт кузова.

— Спасибо скажешь, когда живой доедешь, — ответил он и пошел дальше.

Подумал, что с моей юношеской внешностью обращение «браток» слишком уж панибратским получилось, но сапер оглянулся, махнул рукой и на его усталом лице мелькнула улыбка. Он не старше меня, подумалось вдруг. Точнее — не старше Коли Шестакова.

Все-таки Михалыч — ас! Как он лавировал, как умудрялся проехать по узким коридорчикам, отмеченным красными флажками, как объезжал воронки…

Женщины вскрикивали, когда наш ЗИС опасно кренился. Зинаида Ованесовна что-то шептала быстрым речитативом на армянском языке, подозреваю, что молилась. Не за себя, в ее жаркой речи то и дело звучало сына: «Ашот»…

Зоя сидела бледная, каждый раз, когда грузовичок подпрыгивал на кочках, она закрывала испуганное личико ладошками. А Вова держал свои тамтамы, чтобы не покатились. Прижимал их к груди, как младенцев.

Чтобы как-то успокоить своих «бойцов» я начал разучивать новую песню. Ну, как новую? Для меня очень старую и очень знакомую. Она будет написана в начале семидесятых годов и какое-то время цензура будет ее запрещать.

Причиной для запрета станет совершенно идиотское замечание: якобы, песня не вписывается в формат «патриотических» песен, не влезает в идеологический шаблон. Мол, как так, Ленин — это памятник, это икона, на которую нужно «молиться», а здесь песня, для которой достаточно просто три аккорда на гитаре⁈ Так же цензоры прицепились к выражению «юный Октябрь».

Я, вспоминая об этом, сейчас представлял такую же тетку в коричневом, похожую на ту, из Главреперткома, которая пронзительным голосом вопрошает: «А почему это Октябрь „юный“, вы что имели в виду? Что будет новая революция?», и вряд ли можно ответить адекватно на бессмысленный вопрос чиновницы от культуры.

Но на концерте в Калинине, только что отвоёванном у немцев, вряд ли окажется хоть один цензор.

Я запел. Вова, глядя на меня, поставил один тамтам между колен — чтобы не укатился, другой взял на латиноамериканский манер, зажав под мышкой, и начал отбивать простенький ритм. Этого хватило.

Я запел:

— Неба утреннего стяг… В жизни важен первый шаг. Слышишь: реют над страною ветры яростных атак!

Ухнув колесом в колдобину, грузовик качнулся, но тут же выправился и ухнул другим колесом — в другую колдобину… Зоя едва не свалилась на Зинаиду Ованесовну. Наша прима поймала ее, прижала к себе и обняла…

— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин — такой молодой, и юный Октябрь впереди!

В небе, низко над нами, гудя моторами, пронеслись самолеты с красными звездами. Один из самолетов покачал крыльями. Зоя, прошептав: «Это Сережа, это точно он», — вскочила и замахала руками. Зинаида дернула ее за ремень, которым был перетянут полушубок девушки, усадило ее обратно. «Это все равно Сережа», — прошептала Зоя. «Конечно, он», так же тихо ответила певица, погладив товарку по щеке — с какой-то материнской лаской…