Вова отстукивал ритм на тамтаме, потом начал тихонько притопывать ногой. Я пел:
— Весть летит во все концы: вы поверьте нам, отцы — будут новые победы, встанут новые бойцы!
Красные флажки напоминали об опасности, о том что под снегом таится смерть и следующий поворот колес может стать последним… Но Михалыч вел грузовик уверенно, объезжая воронки от попаданий бомб, притормаживая перед особо большими ухабами и идеально вписываясь между коротких колышков, на которых трепетали на ветру красные флажки…
— С неба милостей не жди! Жизнь для правды не щади. Нам, ребята, в этой жизни только с правдой по пути!..
Навстречу, точно так же, переваливаясь с боку на бок на колдобинах, ехали машины с ранеными. Красных крестов на бортах не было — немцы били по красным крестам целенаправленно…
— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин — такой молодой, и юный Октябрь впереди!
Последний куплет я не смог на ходу переделать. Пока Зоя и Зинаида Ованесовна записывали слова и учили, я пересел рядом с Вовой и, приложив его ладонь к своему горлу, напел песню — куплет и припев. Потом. Четко произнося слова, попросил:
— Теперь давай попробуем вместе?
Мы спели раз, другой, все так же с его рукой на моем горле. Он кивнул и уже припев спел сам:
— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин — такой молодой, и юный Октябрь впереди!
Михалыч остановил грузовик, из кабины выпрыгнул Иосиф Самуилович и, постучав по борту, начал ругаться:
— Таки кому нужны охрипшие певцы, спрашиваю я? — затараторил он. — Ваше оружие — исключительно ваши голосовые связки! Мороз, холодный ветер, а вы имеете глупость рот открывать! Мне летчики дали гусиного жира, теперь каждый день будете иметь удовольствие его кушать и благодарить дядю Ёсю!
Он вскарабкался к нам и, открыв банку с желтоватым жиром, скормил каждому из нас по ложке. Мерзость еще та, но Вова попросил добавки.
На въезде в Калинин на уже ждали. Проводили сразу в штаб, который расположился в чудом уцелевшем крыле путевого дворца Екатерины Великой. Немцы когда уходили, подожгли здание, но огонь быстро потух.
К нам подбежал молодой адъютант, щеголеватый, в ладно подогнанном полушубке.
— Пойдемте, вам согреться надо, — и он провел нас в одну из комнат с мощной печью, горячей, даже раскаленной. — сто грамм наркомовских вам налить? К обеду. Сейчас принесут еду. Есть трофейный коньяк — французский. Немцев так быстро выбили из Калинина, что они тут все бросали. Намародерили они по Европам, а мы у них конфисковали.
Обед принесли в армейских котелках, по-простому, без изысков — каша с тушенкой. Наморозившись в пути, ели с удовольствием. Лично у меня аппетит был зверский. Про Вову вообще молчу. Не успели доесть, вернулся адъютант с двумя бутылками. Налил коньяка, протянул Михалычу. Тот сморщился: