Я проводил родственника Иосифа Самуиловича взглядом, повернулся к столу. Конев поднял голову от карты, посмотрел на меня тяжело, как-то по орлиному.

— А, артист, — он оглядел меня с головы до ног и как-то по-доброму хмыкнул. — Такой молодой, а уже командир? — вопрос был, как я понимаю, риторический и отвечать на него я не стал.

— Видишь, каких зверей ловим? — снова риторически произнес он и перешел к делу:

— Дадите концерт на площади, для всех сразу. В первую очередь для жителей, которых осталось совсем немного после немцев. Ну и для наших бойцов. Я распорядился, чтобы вам сцену приготовили. Сегодня доделают. Но темнеет сейчас быстро, концерт завтра дадите, с утра. Часов в десять, думаю, в самый раз будет.

Он кивнул мне и вернулся к обсуждению своих тем, показывая карандашом что-то на карте.

И снова адъютант, взялся проводить меня, чтобы я не заплутал в коридорах. Только вышли из большого зала, нас обогнал командир.

— В сторону, в сторону, — сказал он жестко и рукой показал расстояние.

За ним две бойцов тащили человека — хорошо одетого, в дорогой шубе, в кожаных перчатках и белых валяных сапогах. Он извивался, кричал:

— Это самоуправство, это самовольство! — визжал он. — Вы за это ответите!

— Заткнись, гнида, — это сказал Кацнельсон, который шел следом, с ТТ в руке.

— Столько людей жизни лишил, а теперь ему самоуправство не нравится, сволочь, — пробормотал адъютант и сплюнул.

— Мне можно присутствовать при расстреле? — спросил я.

Адъютант внимательно посмотрел на меня и ответил вопросом:

— А не страшно будет, парень? Первый раз наверное?

Я не стал ничего отвечать, просто пожал плечами. Мне почему-то важно было лично убедиться, что преступник будет расстрелян, а не выкрутится каким-то чудесным образом и все-таки не доберется когда-нибудь до Австралии…

— Ну, пойдем, — и он пошел к выходу из дворцового крыла.

Ясинского вывели на задний двор, где росли редкие деревья. Видимо, раньше здесь был небольшой сад. Толкнули в сторону стены. Он выпрямился и вдруг заголосил, почти по бабьи:

— Товарищи, дорогие, простите, помилуйте! У меня жена осталась, и сын приемный… Ну помилуйте же! Я отработаю, я все сделаю…

— А у тех, кого ты на площади вешал, не спрашивал, кто остался? — рявкнул Кацнельсон.

Тут лицо бывшего бургомистра изменилось, на губах появилась злая усмешка.

— А… жидовская морда… — прошипел он. — Мало я вас перевешал… Ничего, меня убьете, немцы за меня отомстят. Всех вас выкорчуют, под корень. Изведут ваше жидовское племя.

— Товарищ комендант, — обратился Кацнельсон к командиру, который шел впереди, когда выводили Ясинского. — Командуйте.