— Ой-вэй, у кого голова болит за пропасть? Вот что я вам скажу, молодые люди, ложитесь спать, набирайтесь сил, чтобы завтра песней не только нам пропасть не дали, но и всем, кто нас слушать будет, — подал голос дядя Ёся, продолжая шуршать карандашом по нотной бумаге. — Коля, напой мне еще ту чудную мелодию, под которую наш Вова, такой талантливый мальчик, стихи читает? А лучше сыграй. На скрипке. Остальным будут сниться волшебные сны под эту очень приятную колыбельную.

Я достал футляр со скрипкой, вынул инструмент и взмахнув смычком, прикоснулся к струнам… Музыка сначала тихая, становилась все изящнее и тревожнее, взлетала ввысь, опадала сонным покрывалом, кружила… Шостакович напишет этот романс только в пятьдесят пятом году, но — напишет ли теперь? В этой жизни?

Кольнуло чувство вины, душу скрутило и вдруг, неожиданно, нахлынули воспоминания настоящего Коли Шестакова. Вот он сидит за роялем, рядом бабушка, она ставит его пальчики — совсем еще детские, маленькие, на клавиши… Вот он, гордый, счастливый, бежит к родителям, с криком: «Ура!!! Меня приняли в музыкальную школу! Я стану великим музыкантом!»…И ведь стал бы, если бы не взрыв снаряда, осколочное ранение и… смерть.

Вот он с отцом на выступлении планеристов, смотрит, как закладывают широкую спираль и опускаются вниз изящные фанерные «птицы». Вот с ним же на экскурсии на фабрике, слегка потерянный, оглушенный шумом станков, держит отца за руку, крепко.

Вот с классом, вступает в пионеры… Я просто физически почувствовал его гордость в тот момент: «Я, юный пионер СССР, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду твёрдо стоять за дело рабочего класса в его борьбе за освобождение трудящихся всего мира; буду честно и неуклонно выполнять заветы Ильича, законы и обычаи юных пионеров»…

Николай Шестаков… Его воспоминания были чисты, наивны, невинны. Впрочем, так же чисты и наивны в своей нерушимой вере в правду и справедливость все советские люди в это время.

Концерт мы давали в Доме Красной Армии. Генерал Конев, сначала распорядившийся сделать сцену на площади Ленина, дал отбой предыдущей команде.

— Во-первых, холодно, — сказал он, — а во-вторых, надо убрать с площади могилы немцев.

Это утром, перед самым концертом.

— А с немцами-то что делать? — уточнил комендант города.

— Захоронить их за городом, — распорядился Конев. — Можно, конечно, подождать до весны, когда земля оттает, но целую зиму жить в такой погани немыслимо.

Я уже уходил, когда заметил Иосифа Самуиловича. Тот о чем-то беседовал с Кацнельсоном, потом передал ему большой пакет — обычная почтовая коричневая бумага, перетянутая бечевкой. Кацнельсон мазнул по пакету клеем, прилепил бумажку, достал печать и, подышав на нее, пришлепнул белый квадратик.