– Это тебе, дурак. – Сирения отхлебнула кофе. – Не нравится – подарю тому разноцветному трёухому коту из соседнего ангара. Он, говорят, на мягком спит.

Птах возмущённо пискнул и демонстративно забрался внутрь. Затих, только блестящие глаза торчали из розового пуха.

– Нравится? – улыбнулась Сирения.

Птах удовлетворённо зажмурился.

***

В свободные минуты Сирения приставала к каждому из бригады, пытаясь выведать хоть что-то полезное. У Клипса училась обращаться с механикой. Тот показывал, как чинить скраберов, менять манипуляторы, считывать данные с памяти. Стрекотал, размахивал всеми четырьмя руками, и Сирения постепенно начинала понимать его без перевода, по жестам. Когда она впервые сама починила заклинившего дроида, Клипс застрекотал так громко и радостно, что прибежал Борк проверять, не взорвалось ли что.

У Шега училась разбираться в тварях. Он знал всё о повадках усачей, плевунов и прочей дряни. Чешуя грустно поблёскивала, глаза слезились, но он терпеливо объяснял, где какие гнёзда бывают, по каким признакам определить живность, и главное – как не принести яйца на подошвах. Однажды Шег даже перестал чихать, когда Сирения принесла ему образец редкого мха из дальней шахты. Правда, ненадолго.

У Борка училась... терпению. Он любил поворчать, но когда Сирения возилась с агрегатом и у неё заклинило болт, он молча отодвинул её, одним движением выкрутил и буркнул: «Смотри, как надо». Показал пару приёмов, чтобы не срывать резьбу. Это было ценнее любых слов.

Птах тем временем менялся. Сначала появился мелкий пух на животе, потом перья на крыльях начали отрастать – тёмные, с синеватым отливом. Он переставал походить на общипанное чучело. Гордости в нём прибавилось, блестяшек в коллекции тоже. Теперь он не просто тащил всё подряд, а выбирал: гайки только блестящие, шайбы – без ржавчины, проволочки – ровные.

– Скоро летать начнёшь, – сказала Сирения.

Птах смерил её взглядом, полным достоинства: «Я и так умею, просто не хочу».

В один из дней в доке появился новый заказчик.

Высокий, худой, с длинными пальцами и глазами, которые смотрели слишком пристально. Он пришёл не к Тастасу, а сразу к Сирении, когда она вылезла из очередной шахты – чумазая, уставшая, с полным мешком дохлых усачей.

– Это твоя птица? – спросил он, глядя на птаха, дремавшего на розовой пуховке в солнечном пятне.

– Моя. – Сирения насторожилась. Что-то в его взгляде было неправильное. Слишком жадное.

– Редкий экземпляр. – Заказчик прищурился. – Очень редкий. Знаешь, сколько такие стоят на чёрном рынке? А если с зачатками разума – цена вырастает в десять раз. – Он продолжал, не замечая её напряжения: – Ты понимаешь, что у тебя сидит? Это не просто птица. Это живой артефакт. Таких единицы во всей галактике.