У коновязи Игнат Васильевич хлопотал с лошадьми, да подтыкал им сена. Буряточка, завидев меня, дёрнулась мордой в мою сторону. Я с улыбкой махнул лошадке рукой.

Из-за частокола доносился стук топора, там продолжали крепить надолбы. Пахло дымом, прелой листвой и близкой зимой.

Григорий пошёл вперёд, к одному из малых костров. Я поправил фуражку и зашагал следом, переступая через наваленные доски и примятую траву.

У костра уже сидели сотник Михаил Глебович Травин, урядник Гаврила Семёнович и мой друг Фёдор. Иван Терентьев — казак без высокого чина, но при этом выполняющий для сотника самые важные поручения — стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди.

Сотник был хмур, под глазами залегли тени. Он глянул на нас с Гришкой, кивнул сам себе, а потом заговорил:

— Дело плохое, казаки. Одно из племён, орочи, обещались дичи привезти. Шестой день жду. Не идут.

— Может, залило их? — спросил Фёдор. — Тропы-то, поди, размыло.

— Может и залило, — Травин покачал головой. — А может и другое что. Потому вас и позвал. Возьмёте лошадей, съездите к ним на стойбище. Вёрст тридцать вверх по Зее, там, где протока, они обычно становятся. Если что не так — сразу назад. Поняли?

Мы кивнули. Орочи — народ тихий и незлобивый, что обычно жмётся к руслам. Живут они по притокам Амура: ловят рыбу, нерпу бьют, в тайгу на соболя ходят. Название у них от слова «орон» — олень, хотя оленей у них теперь почти не осталось, оседлыми стали. Рыбьей кожей одежду выделывают, бисером расшивают, по дереву режут искусно — у них даже ножи свои, не сильно хуже наших. В ружьях толк знают, хоть сами и не могут их делать. Зато выменивают у купцов. А в лесу их не догонишь и не услышишь. Но что важнее всего для нас — как и многие местные племена, орочи помнят добро. Если поможешь им, вовек не забудут.

— Когда выступать?

— Сейчас. К ночи, может, и управитесь.

Травин отрядил нас четверых забайкальцев, во главе с урядником Гаврилой Семёновичем. Терентьев вызвался сам, и они с сотником обменялись парой очень странных взглядов. Я отметил этот факт в голове, но виду не подал. Узнаю ещё со временем, если что-то важное.

Игнат Васильевич, что теперь занимался и людьми и лошадьми, встретил меня у землянки. Пообещал приглядеть за Умкой. Я сердечно поблагодарил старика и принялся собираться в дорогу. На Умку я старался не смотреть.

Выдвинулись мы спустя минут десять.

Дорога тянулась вдоль Зеи. У берегов вода текла тёмная и тяжёлая, уже готовая схватиться льдом. Земля под копытами чавкала, лошади шли тяжело. Там, где лес стоял хвойный, ещё ощущалось какое-то дыхание жизни. Там, где он переходил в лиственный, особенно на склонах сопок, явственнее ощущалось приближение холодов. От обилия жёлтой и чёрной палитры хотелось натянуть фуражку на глаза.