Так в острог пришла «болотная лихорадка», суровый сибирский ответ малярии и брюшному тифу вместе взятым.

Началось все с мелкого озноба и ломоты в костях. Затем температура взлетала до небес, люди начинали бредить, метаться по топчанам, кожа покрывалась испариной, а потом желтела.

Первым слег Терентьев. Могучий казак, еще вчера таскавший бревна, как спички, теперь лежал на сене в часовне, стуча зубами от ледяного холода, хотя на нем было три тулупа, а лоб пылал. Чуруна, его молодая жена-орочанка, сидела рядом, беспрерывно обтирая его лицо мокрой тряпицей, и ее темные глаза были полны немого ужаса.

Следом за ним слегли еще пятеро. Потом двое старообрядческих детей. Затем сам Архип. Лазарет, спешно организованный в просторной избе, переполнился.

Семен Иванович, наш фельдшер, валился с ног.

— Это гнилой воздух, Жданов. Миазмы из болот. И вода. Вода отравлена падалью и гнилью. Кипятить! Кипятить все, что попадает в рот! Но этого мало, — глухо говорил он, оттирая руки спиртом после очередного обхода.

— А хинин? — С надеждой спросил я, вспоминая то немногое, что знал о лечении подобных болезней.

— Откуда ему тут взяться? У нас есть только то, что дает тайга. Кора ивы снимет жар, но саму хворь не выгонит. Людям нужна сила. Им нужна еда, которая не отравит их окончательно, а даст организму бороться. Это по твоей части, Митя.

И я взялся за дело. Проблема заключалась в том, что обычная, сытная еда — мясо, сало или пшено сейчас была для больных ядом. Их воспаленные желудки не могли переварить тяжелую пищу. Вода в колодце помутнела, пить ее было опасно даже кипяченой.

Нужно было что-то легкое, питательное и обеззараживающее. И здесь мой опыт, как кулинарный, так и шаманский, который я по крупицам собирал у Дянгу и Хэнгэки, должен был слиться воедино.

Я организовал кухню прямо на улице, под навесом. Костры горели круглосуточно. Я вспомнил про бухлер, который поставил меня на ноги. Тогда бараний бульон сработал безотказно. Я был уверен, что и сейчас справлюсь.

У нас оставалась пара замороженных туш с зимней охоты. Я разрубил кости, бросил их в огромные котлы, залил кипятком и начал варить густой, прозрачный бульон, щедро сдабривая его диким чесноком и сушеными кореньями сараны, которые Умка успела собрать до потопа.

Запах жареного мяса и чеснока плыл по лагерю, внушая надежду.

Когда бухлер был готов, мы с Умкой и Семеном Ивановичем начали разносить его по больным.

Я поднес миску Терентьеву. Ваня, с трудом сфокусировав на мне пожелтевшие глаза, слабо кивнул, сделал пару глотков горячего, ароматного бульона и откинулся назад.