Осталось только ясное понимание долга, к которому я взывал своей тайной силой.

Мандарин аккуратно поставил пиалу на стол. Он посмотрел на трофейные английские штуцера, на окровавленные хунхузские флаги, а затем на наши рубленые казачьи избы за частоколом.

Мой довод, продиктованный холодной военною выгодой, дошел до его разума, очищенного от грязи.

— Варвары не умеют заваривать Да Хун Пао с таким почтительным отношением к листу, — произнес мандарин глубоким, тихим голосом. Терентьев переводил каждое слово, не веря своим ушам. — А дикари не уничтожают хунхузов ради порядка. Вы защищаете свой дом. Империя не ведет войн с теми, кто охраняет ее северный торговый тракт от горных разбойников и рыжих лаоваев.

Полководец медленно поднялся на ноги. Гвардейцы вокруг замерли по стойке смирно.

— Вы сохранили наши пули. Я сохраню ваши избы, казак. Далама был прав. У вас нет золота. У вас есть только мужество. Мы уходим. Но на следующее лето я пришлю торговые джонки. И если на этом берегу снова объявятся пираты или британцы, то я спрошу с вас.

— Они сюда больше не сунутся. Это наша земля, — ответил я, поднимаясь и склоняя голову в скупом, равном поклоне.

Спустя час мы с Терентьевым стояли на обледенелом берегу у острога. Весь лагерь: от Травина и Гришки до бородатого старообрядца Архипа был в гробовом молчании, смотрел, как боевая флотилия Поднебесной разворачивает паруса. Джонки, ломая остатки льда, медленно ложились на обратный курс вниз по течению пряча пушечные жерла.

Гаврила Семенович подошел ко мне, стянув папаху, и уставился на удаляющиеся корабли.

— Ты что им там сказал, Жданов? Каким лешим ты их развернул?

— Я просто напоил их чаем, Гаврила Семенович. Обычное чаепитие. Ничего больше, — устало, но глубокомысленно усмехнулся я, чувствуя, как теплый весенний ветер треплет мои отросшие волосы.

Китайские джонки, ощетинившиеся пушками, растворились за изгибом реки, унося с собой угрозу неминуемой гибели. Мы провожали их взглядами, сжимая в руках остывающие стволы. Но передышка, подаренная нам дипломатией и «честным» чаем, оказалась иллюзией. Настоящий враг не носил мундиров с синими драконами и не стрелял ядрами. Он надвигался с неотвратимостью смены времен года.

Зима на Амуре была лютой, снега выпало столько, что сопки напоминали гигантские белые купола. И когда весеннее солнце наконец пробило свинцовые тучи, началось то, чего мы, дети степей и предгорий, не могли предвидеть во всей полноте.

Все началось с гула. Не того раскатистого пушечного грома, которым вскрывается лед, а низкого, утробного рокота, идущего откуда-то из-под земли.