— Гришка! Федя! — я бросил готовку и рванул к товарищам.

Ребята, измотанные и грязные, подняли на меня красные от недосыпа глаза.

— Берите топоры, берестяные туеса и самую легкую оморочку. Живую воду добывать пойдем. Если не принесем — Ваня и Архип до завтра не дотянут.

Мы плыли по подтопленной тайге, то упираясь в неглубокое дно, то цепляясь шестами за стволы деревьев. Вдобавок к вони, пришла новая напасть. Гнус, проснувшийся от тепла, облеплял лицо серой тучей.

Добравшись до первой подходящей сопки, мы бросились к белым березам. Делали глубокие надрезы, вставляли деревянные желобки и подставляли туеса и ведерки. Ждать, как положено, пока сок набирается по капле, времени не было. Мы резали все увиденные деревья, а потом сливали драгоценную влагу в бочонок.

К вечеру собралось два приличных бочонка чистого чуть сладковатого березового сока.

Я начал варить на чистой догадке, не имея даже примерного рецепта.

Белой рыбой стал свежепойманный молодой сиг. Он был выпотрошен и филирован. Я аккуратно вынул каждую косточку и бросил рыбу в кипящий сок. Я ждал, пока рыба не развариться до однородного пюре. Ближе к концу готовки в котел отправились сушеная крапива и измельченная ивовая кора — чтобы сбить температуру. Любое всплывшее зернышко жира немедленно вытаскивалось ложкой и улетало на землю. Никакой тяжести, какого мяса. Только очищенный корнями сок и самый легкий рыбный белок.

Когда варево остыло до приемлемой теплоты, мы с фельдшером пошли по рядам больных.

Первая ложка этой рыбной вытяжки на березовом соке, которую я отправил в рот Терентьеву, была встречена с видимым сопротивлением. Но как только обволакивающая субстанция коснулась его воспаленного горла, все прекратилось. Его желудок не отверг пищу. Больше того, Ваня приоткрыл глаза и потянулся сухими губами за добавкой.

— Идет… — недоверчиво прошептал Семен Иванович, наблюдая за этим. — Господи, идет, Митя! Ты заставил их есть!

Мы провели на ногах двое суток, без сна и почти без еды, варя этот спасительный суп и выпаивая больных чистым березовым соком. Мучительно медленно лихорадка сдавала позиции.

К концу третьей недели после наводнения лагерь окончательно освободился из-под костлявой руки смерти. Две души все же преставились — старый иркутский казак и младенец из старообрядцев. Ушедшие жизни тяготили нас, но то, что могла сделать разгулявшаяся болезнь, было гораздо, гораздо хуже.

Вода уходила в землю. Лагерь представлял собой жалкое зрелище: избы покосились, гати из досок унесло неведомо куда, все ниже крыш перемазано илистой грязью. Предстояла тяжелая работа: убирать грязь, отмывать, а кое-что вовсе строить заново.