У порога, свернувшись калачиком, спал Барс, изредка подергивая полосатым ухом. Умка, прикрыв глаза, размеренно расчесывала его густую шерсть.

Я стоял у окна, глядя, как над Амуром занимается серый, промозглый весенний рассвет. Злая, больная кровь столичной крысы не впиталась в нашу землю. Мы отстояли своего брата, отстояли свою честь и не сдали лагерь.

— Спасибо, Митя. Если б не ты… болтаться бы мне сейчас на воротах, — глухо, не поднимая глаз от кружки, произнес Григорий.

— Тесаки свои в следующий раз нужно мыть и прятать после мяса, а не бросать на колоде, — устало усмехнулся я, отходя от окна.

Разбитая дверь избы убитого инспектора была наглухо заколочена свежими досками. Тело майора Милютина, поспешно зашитое в парусину, еще до обеда отправили в холодный трюм парохода, а арестованного корнета с перебитой переносицей и закованного в двойные кандалы доставили в тесный корабельный карцер.

Капитан парохода, изрядно напуганный событиями прошедшей ночи, спешно загрузил дрова и отдал швартовы, увозя остатки комиссии обратно вниз по течению, в Николаевский военный пост. Вместе с ними отбыл и подробный рапорт Травина о попытке хищения государевой казны.

Гришку перевели в госпитальную избу к Семену Ивановичу, дабы лечить сломанную о сапог жандарма челюсть и заново вскрывшуюся рану на руке.

Лагерь наконец-то смог вдохнуть полной грудью. Мутная вода полностью сошла, оставив после себя лишь жирный ил, который быстро подсыхал под жарким весенним солнцем. Привезенная мука, ядра для пушек и свежие инструменты лежали на складах.

Именно тогда, стоя на свежесрубленном венце новой казармы, сотник Травин собрал гарнизон.

Он окинул взглядом поредевший, измученный, но живой строй казаков, суровых бородачей-старообрядцев и притихших инородцев.

— Зиму мы пережили, православные. В цинге не сгнили, в воде не потонули, китайцам не сдались и столичным душегубам горло не подставили. Вы помните, как по осени вы роптали на меня? Как кляли, когда я запретил вам лезть в ледяную воду за золотым песком и заставлял рубить избы?

Строй угрюмо промолчал. Все помнили замерзшие насмерть трупы британских авантюристов.

— Золотом печь не растопишь, — повторил Травин свою зимнюю фразу. Но затем его губы тронула скупая, жесткая усмешка. — А вот теперь, братцы… избы стоят. Частокол укреплен. Земля оттаяла. С этого дня объявляю вольную старательскую страду!

Над плацем повисла секундная тишина, которая взорвалась оглушительным, яростным ревом сотни глоток. Казаки и поселенцы бросали в воздух папахи, хлопали друг друга по спинам и дико свистели. Золото! Слово, которое зиму произносилось лишь шепотом, теперь было разрешено официально.