— Гришка, Федя! Хватит железо скрести. Будем кабак открывать. Правильный кабак, — позвал я своих ребят, которые угрюмо точили топоры у кузницы

В тот же день я развернул бурную деятельность. Купец брал людей дешёвым пойлом, пользуясь тем, что усталому мужику хотелось расслабиться. Я решил дать им альтернативу, от которой сибирский желудок не сможет отказаться.

Мы вытащили со складов лучшие казенные припасы, которые я сберег. У охотников я выменял несколько туш свежей кабарги и жирных фазанов. Землянка, сколоченная под новую большую кухню, задымилась трубами.

Я начал варить настоящий сбитень на таёжном меду, с добавлением брусники, сосновых почек и дикой мяты. Он был обжигающе горячим, пряным, бил в нос так, что прояснялось в голове, и восстанавливал силы лучше любой сивухи. На огромных чугунных сковородах зашипели десятки пудовых рыбных кулебяк с калугой и горы сибирских пельменей, истекающих прозрачным, чесночным соком.

К вечеру ветер разнес этот одуряющий аромат по всему острогу, перебивая кислый запах пролитого ханшина.

Я выставил длинные деревянные столы прямо на плацу, перед своей кухней.

— Подходи, братцы! Сегодня ужин для тех, кто на ногах стоит твердо! Плата честная, ни грамма золота, только трудовая пайка! А кто под мухой, те проваливайте к Савве Силычу, там вам сухарями закусывать, — зычно гаркнул я, ударив половником в пустой котёл.

Поначалу мужики нерешительно топтались. Но запах свежего мяса и пряного сбитня был невыносим. Первым за стол сел Архип со своими трезвыми старообрядцами. Затем подошли ребята из нашей артели. Котлы начали стремительно пустеть.

Те, кто уже успел хлебнуть купеческой водки на берегу, сглотнули слюну. Ханшин драл горло, а купец из закуски продавал только тухлую воблу. Увидев, как их товарищи уплетают обжигающие пельмени и запивают их густым медовым варевом, мужики начали понемногу трезветь.

К концу третьего дня баржа Саввы Силыча по вечерам стояла почти пустой. Казаки, отработав на ручьях, несли своё золото в сундуки, а ужинать и отдыхать шли к моей кухне. Я устроил им не просто столовую, а настоящий клуб, с песнями под самодельную балалайку, горячими спорами и сытной, восстанавливающей здоровье едой.

Экономический удар оказался страшнее пушки. Люди проголосовали желудком. Дисциплина в лагерь вернулась сама собой. Травин, проходя мимо моих столов, лишь молча кивал мне, пряча довольную усмешку.

Но купец Савва Силыч не привык терять прибыль.

На четвертую ночь, когда лагерь крепко спал после плотного ужина, я сидел у остывающей печи, начищая свой револьвер. Умка уже спала на топчане, Барс лежал у ее ног.