Он помолчал, потом добавил тихо:

— Ну всё, проваливай, оленёнок. А то ещё станут потом говорить, что Хэнгэки добреньким стал, в гости начнут ходить, девок своих водить, сватать меня. Пошёл прочь, оленёнок, пока я тебя не съел.

Я рассмеялся. Поклонился шаману, но злоупотреблять его гостеприимством не рискнул.

Слава Богу, дождь наконец-то закончился, когда я покинул Хэнгэки. Я пробирался через заросли осоки уже второй час, когда ветер донёс запах дыма. Людей тут быть не должно, сразу смекнул я. Слишком близко от Хэнгэки, которого так боялись местные. Я пригнулся, шашку из ножен вытащил и пошел на запах, стараясь ступать бесшумно.

За кустами, в ложбине у ручья, горел костёр. Возле него сидели двое. Я залег за поваленной лиственницей и стал наблюдать.

Они были страшными. Заросшие, как звери, да с лицами, обветренными до черноты. Одежда висела на них лохмотьями. На одном были рваные остатки серого арестантского халата с нашивками. Но куда хуже было то, что другой носил женский халат из рыбьей кожи. Богато расшитый синими узорами по подолу, с длинными кистями, какие я видел у нанайских женщин. Халат был ему велик, сидел мешком, но он его носил и носил с удовольствием. Грелся, видать.

У меня внутри всё сжалось. Не отдала бы женщина такой халат сама, будь она хоть трижды сердечной и жалостливой. Сразу стало ясно, что ублюдки убили кого-то. Первый потянулся, и я заметил, как безобразно халат был разорван на груди. Увидел засохшие пятна крови.

Они жарили на палках куски мяса. Жир шипел, когда капал в огонь. Рядом валялась свежесодранная шкура — с косули, должно быть. Ни палатки, ни шалаша вокруг не было. Только костер, двое мужиков и бабий халат на одном из них.

Я подполз ближе. В голове моей всплыли слова Хэнгэки, что убить придётся двоих белых.

— Сколько можно жрать, — прохрипел каторжник, поправляя на плече нанайский халат. Голос его был сиплым и простуженным. — Второй месяц по тайге мотаемся, ни хрена не знаем, куда идти. Языков местных не понимаем, они нас тоже. Как встретим кого, те сразу за оружие.

— А ты хотел, чтоб они нас с хлебом-солью встречали? — огрызнулся тот, что в арестантском. — Сами виноваты. Не надо было ту бабу трогать. Может, лодку бы дали, рыбой поделились.

— Заткнись, — рявкнул его приятель. — Баба та сама виновата, зачем орала. И халат тёплый, хороший. Видишь, греет.

Он засмеялся, и смех его был нехорошим, почти звериным.

— На каторге лучше было, — сказал каторжник, сплевывая. — Там хоть кормили.

— Ага, лучше. Ты ж оттуда и побежал, потому что лучше. Я вообще с Акатуя, там знаешь какие морозы? А тут тайга, дичь, рыба — живи не хочу. Было б только знать, куда идти.