— Не накаркай, — с улыбкой ответил я и приобнял девушку.

Мы постояли ещё немного. Строительство к вечеру начало стихать. Темнело быстро, а работать с огнем было несподручно. Казаки собирали инструмент, укладывали его в кожаные мешки. Вокруг нас один за одним распускались алыми цветами костры. Кто-то затянул песню, кто-то ставил котелок с водой для похлебки.

Костер горел ровно, угли светились багровым, и по краям уже седела зола. Мы с Умкой сидели на чурбаках, придвинувшись друг к другу поближе — холодно становилось, зябко.

— Расскажешь? — спросил я тихо.

— О чём?

— О Хэнгэки. Ты тогда, в землянке, обещала рассказать.

Умка усмехнулась, поправила сползающий с плеча тулуп.

— Хитрый казак. Всё помнишь.

Она помолчала, подбросила в костер сухую ветку. Та затрещала, вспыхнула ярко и быстро прогорела.

— Хэнгэки… он не такой страшный, каким кажется. Он помог мне. Сказал, что моя первая душа потерялась. Самая главная душа, ханя. Я думала, что я всегда была дочерью морского народа. Анкальын. А оказалось, что у меня была другая жизнь.

— Другая жизнь? — с замиранием сердца переспросил я.

— Да. — Она повернулась ко мне. — Хэнгэки сказал, что моя ханя — старая душа. Она много раз приходила на землю. Та бабушка, что помогала мне советом, это она. И что она тебя искала.

У меня перехватило дыхание.

— Таня? — выдохнул я.

— Ты знаешь это имя, — кивнула Умка. — Твоя эгге всё мне рассказала. Она много говорила. Про школу, про пожар, про какого-то Пашу…

Она замолчала, глядя на меня в упор.

— Это ты, железный человек? Ты был тем стариком?

Я не знал, что ответить. Слова застревали в горле.

— Таня, — прошептал я.

— Не-а, — Умка вдруг улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что я забыл о холоде. Я не помню ту жизнь. Только иногда во сне приходит старушка. Хэнгэки сказал, что это моя первая душа со мной говорит. Она просила беречь тебя. Говорила, что ты хороший, только с этой…

Умка насупилась, пытаясь вспомнить незнакомые и непонятные ей слова.

— Склонностью к альтруистическому суициду! — наконец сообразила Умка.

Я обнял её, прижал к себе. Она уткнулась носом мне в плечо и замерла. Так мы и сидели, пока последний уголек в костерке не погас.

Утро ворвалось в лагерь вместе с морозцем и стуком топоров. Едва рассвело, а казаки уже были на ногах. Избу ещё предстояло достроить. Крыша ещё не готова, окна не прорезаны, печь только начали класть. В общем, работы хватало всем.

Игнат Васильевич командовал как заправский урядник, хотя никогда в этом чине и не бывал. Его хриплый голос разносился по всему лагерю: