Я улыбнулся и хотел было прижать девушку к себе, но Умка мягко отстранилась.

— Надень, — повторила она. — Я сама его для тебя делала.

Я надел ремешок на шею, оставив свисать снаружи. Прятать что-то шаманское под рубаху, там, где был нательный крестик, я не хотел. Умка кивнула, удовлетворенная.

Я уже взялся за походный мешок, когда она вдруг шагнула вперед и прижалась ко мне. Крепко обхватила руками за пояс. Я замер на секунду, а потом обнял ее в ответ.

— Только вернись, обязательно, — шепнула она куда-то мне в грудь. — Я все твои три души из-под земли достану и в узел скручу, если посмеешь помереть.

Я поцеловал ее в макушку, стараясь не посмеиваться над трогательными угрозами девушки. Мы постояли так несколько минут, и я просто прижимался носом к черным, как смоль, волосам Умки и вдыхал запах мороза и трав.

Анкальын отстранилась, отступила на шаг, и лицо ее снова стало невозмутимым.

— Иди, — сказала она. — А то передумаю и не пущу никуда.

Я рассмеялся, закинул мешок на плечо и вышел из землянки. На пороге я обернулся. Умка стояла в проеме, подсвеченная сзади тусклым огнем жирника, и смотрела мне вслед. Потом сразу же отвернулась, словно дел у нее было невпроворот. Я улыбнулся ее спине и пошел дальше.

Игнат Васильевич уже ждал у коновязи. Он глянул на меня, потом на землянку, из которой я вышел, и понимающе крякнул.

— Проводила? — спросил он, принимая мешок, чтобы приторочить к седлу.

— Проводила, — ответил я, берясь за стремя.

— Ну, с Богом, — старик перекрестил меня. — Возвращайтесь.

Игнат Васильевич проверил упряжь, подтянул подпругу, похлопал Буряточку по крупу:

— С Богом, родимая. Хозяина береги.

Я вскочил в седло. Рядом уже сидели на конях Григорий, Федор да Иван. Гаврила Семенович, тоже разумеется конный, оглядел нас:

— Ну что, орлы, поехали людей выручать. Глядите у меня, без глупостей. За мной!

Мы выехали за частокол и сразу перешли на рысь. Дорога вверх по Амуру лежала вдоль самого берега. Лошади шли спокойно и уверенно, копыта цокали по мерзлой земле, и дорога была в радость. Морозец разве что все норовил пролезть через тулуп, да ветер пытался сорвать с головы папаху. Фуражки в такую погоду мы, нарушив устав, оставили в лагере.

К вечеру, когда солнце уже село и небо стало темно-синим, будто гигантская клякса, Григорий, ехавший впереди, вдруг поднял руку.

— Огни! — крикнул он. — Впереди, на бережку.

Мы пришпорили коней. Скоро в темноте стали видны несколько чахлых костров, разбросанных по берегу. Люди сидели вокруг них, тесно прижавшись друг к другу. Кто-то лежал прямо на прибитой инеем траве, укрытый рогожей.