Он протянул руку, нащупал мою, потом Гришкину.

— Спасибо вам. Я теперь знаю, как у вас люди живут. И не только в тайге. Я теперь умру спокойнее.

— Не торопись умирать. Мы тебе еще про железную дорогу почитаем. И про паровозы.

— Прочитайте. Только помедленнее. Я старый, соображаю медленно, — Чола устало улыбался.

Мы посидели еще немного. Стемнело, на небе высыпали звезды. Иркутские должны были вернуться к вечеру, но их все не было. Ветер завывал в трубах. Где-то далеко в белой мгле собирался буран, но здесь, у землянки Чолы, было на редкость спокойно. Тигренок спал, старик грел руки над углями, а Гришка сидел, положив журнал на колени, и никто не хотел уходить.

Небо стало чистым, над сопками еще высыпали ледяные грозди звезд. Снегопад прекратился, но поднятая бураном поземка прижалась к земле и змеилась между сугробами. Казалось, что по земле текут белые реки. Мороз ударил такой, что деревья трещали.

Травин стоял у ворот, смотрел вдаль. Трубка давно погасла, но он держал ее в зубах, не замечая.

— Не вернулись, — сказал он.

— Я пойду, — вызвался я.

— Я с тобой, — Гришка вышел из темноты, лицо замотано тряпьем, только глаза щурятся.

— И я, — Федька шагнул вперед.

Гришка посмотрел на него, потом на меня, потом снова на Федьку. Вздохнул.

— Оставайся. Агафья хоть и дура, что тебя выбрала, но дуру вдовой оставлять вдвойне грешно.

Федька открыл рот, хотел что-то высказать, но Гришка уже отвернулся, начал проверять подпругу.

— Вернитесь, — сказал тихо, но твердо Федька.

— Куда мы денемся, — буркнул Гришка, даже не глядя в его сторону.

К нам подъехал Гаврила Семенович. Он был в тяжелом тулупе, шапка надвинута на глаза, лицо также замотано. В руке у него был длинный шест с железным наконечником.

— Ну что, орлы, за мной. И глядите, без трюков. В таком морозе все быстро кончится.

Мы выехали за ворота, и холодный ветер вцепился сразу, будто окунул в ледяную воду. Кони мотали головами, шли тяжело, несколько раз проваливались в сугробы по самое брюхо. Снег скрипел под копытами, и в тишине этот скрип разносился далеко, будто кто-то рвал холстину.

— Гаврила Семенович, долго еще? — крикнул я, не выдержав затяжного молчания.

— Долго. Ты лучше по сторонам смотри. Тут овраги, промоины. Все снегом занесло. Чуть в сторону — и конец.

Он вел нас не по прямой, а петляя, то и дело тыкал шестом перед собой, искал твердое дно. Местами снег лежал ровно, а под ним пустота, и если бы не урядник, мы бы были похоронены заживо под снегом. В одном месте шест ушел вглубь почти на аршин, и Гаврила Семенович остановился, объехал опасное место по широкой дуге.