Шаг, другой, третий. Я шла во мраке, ориентируясь исключительно на движение теплого спертого воздуха — он дул точно спереди, оттуда, где должен был рано или поздно закончиться коридор. Я задевала телом какие-то то ли тряпки, то ли шерсть неизвестного животного. Пахло плохо переваренной пищей, кто-то утробно урчал. Но я понимала — угрозы нет.
Нестерпимо вдруг захотелось пить. Я облизнула пересохшие губы, провела языком по зубам… Откуда у меня такие длинные и острые клыки? Давно ли? Подумав, будто мне кажется, я дотронулась до них пальцами — точнее, попыталась. Помешали ногти, которые также заметно выросли в размерах. А еще я теперь их видела. Их и все остальное. Не как обычно, а словно бы в инфракрасных очках.
Тело налилось бодростью, мне захотелось бежать — не от страха, нет. Меня просто распирало энергией! Я рванула вперед, легко, без одышки и без малейшего напряжения. Вскоре показался просвет, и спустя пару минут я вырвалась из длинного темного коридора сразу на свежий воздух… Снаружи была ночь, наполненная ароматами и стрекотом насекомых. И это зимой-то? Кстати, я все еще голая, но мне не холодно.
— Вот ты где, тварь? — послышался знакомый голос.
Я обернулась на звук и увидела Парамона Андреевича, режиссера Алтайского театра. Того самого, с кем у нас не заладилось с самого начала. Правда, раньше он ни разу не позволял себе оскорблять меня столь явно. Отругать за плохую игру или недостаточное рвение по ту сторону портала — это да. Но называть «тварью»…
— Тварь, — с непонятным мне наслаждением повторил он, хищно улыбнувшись.
Внезапно перед моими глазами все поплыло, и я словно бы очутилась в школьных временах. В том настоящем кошмаре, что преследовал меня все эти годы, пока я не повзрослела и не убралась прочь из родного города. Города, который я ненавидела всей душой со всеми, кто в нем проживал.
— Ты какая-то странная, — дети, окружившие меня, десятилетнюю, смеялись и тыкали пальцами. А я плакала, не в силах понять, что им во мне не нравится.
Короткое видение быстро улетучилось, и я вновь стояла во дворе старинного здания из красного кирпича. Но теперь напротив меня стоял не только Парамон Андреевич, а целая толпа самых разных людей. И каждый был мне знаком — по Барнаулу, по Ярославлю, а теперь еще и по Твери.
Очень хотелось пить… В животе заурчало, и в ночной тишине этот звук был подобен грому. Толпа грянула хохотом. Кто-то показывал на меня пальцем, другие, кривляясь, упоенно изображали, как им плохо при одном только взгляде на меня, третьи выкрикивали обидное слово «тварь», а наш барнаульский режиссер с поганой ухмылкой что-то шептал девушке, которую я чуть ли не стала считать своей подругой. Вот только подсыпанное в молоко толченое стекло очень быстро поставило точку в наших отношениях — три недели в больнице открыли мне глаза.