А ещё разум старательно вытеснял мысли о том рассказе. Будто не было ничего в тот вечер на Гревской площади, которая плавно и будто нехотя спускалась к главной артерии Франции. Многоводная Сена. Не хотелось думать о людях разных сословий, живших в этом городе на её берегах. В домах в четыре или три этажа, плотно забитых многочисленными семьями. Людях, так охотно пришедших смотреть на чужую боль и смерть.

Незнакомая фигура мужчины застыла над шахматной доской. Я в недоумении замерла и будто отпрянула.

Захотелось закрыться в спальне.

«— Пресвятая дева Мария, что он здесь делает»?

Людовик обернулся, и в его взгляде блеснул свет — странный, многозначительный.

Его пальцы, длинные и уверенные, скользили по шахматной доске, послушно воле их обладателя выстраивая стратегии. Я почувствовала, как будто он играл не только с фигурами, будто это были жизни людей.

— Хотел вас видеть такой, без траура и официоза.

Произнёс он, и его голос оказался глубоким и мелодичным. Я кивнула, пытаясь ответить хоть что-то, но слова застряли в горле.

Мой скромный реверанс, возможно, был загадкой, которую ему хотелось разгадать.

— Вы напряжены, мадемуазель Рашель.

— Моя дуэнья.

— Она не придёт…

В одно мгновение, он, как дикое животное вдруг оказался рядом.

«— оборотень, кто из историков посмел назвать его безвольным»?

— Отчего же вы молчите?

Его ухоженные пальцы скользнули по моей щеке.

— Я боюсь вас, Ваше…

— Ш-ш, я дядя вам, герцогиня. Дядя, который готов представить вас с сестрой ко двору. Через месяц. Ведь в ноябре будет год, как вы в Париже.

Наверное, моё лицо выдало всю гамму чувств, они всполохами мелькали в сознании, готовые снести все запреты. Страх, неуверенность. Внутренний конфликт накалялся, словно надвигающаяся буря, заставляя сердце стучать всё быстрее.

«— как он посмел зайти сюда без приглашения, томик Шекспира, он не заинтересовал его»?

«— посмел»?

«— о чём это я»?

«— тебе всего шестнадцать, ты не должна читать 'Гамлета».

«— восторженной и юной: — будь ею»!

Чувствовала, как неугомонные мысли затягивают в свой вихрь. Отдаваясь в их власть, понимала, что с каждой секундой всё сложнее находить опору в устойчивом внутреннем диалоге. И не только внутреннем.

— Не надо представлений ко двору, мы не готовы.

— Отчего же?

Его взгляд, обращённый ко мне, и то, как он уверено, нависая надо мной, стоял совсем рядом, словно отрезали последние нити самообладания. Я пыталась улыбнуться, но отчего-то дрогнули губы, и слеза скатилась по щеке.

Не помню, как оказалась в его объятиях.

— Дитя, вы совершенно ещё дитя. Я ехал пригласить вас с сестрой на конную прогулку до маленькой деревушки в Версале, а нашёл совсем юного и неопытного в жизни ребёнка в его комнатах. Совсем одинокого…