Молот пошел справа, и замедление открыло окно. Небольшое, может, в четверть секунды, но сейчас эта четверть была всем.

Вместо того чтобы уйти с линии удара, я шагнул навстречу, внутрь замаха, где молот еще не набрал скорость. Древко прошло за моей спиной, не задев, и я оказался вплотную к Юрию, на расстоянии, где его молот был бесполезен.

Мой топор тоже больше любил длинную дистанцию, но его зона поражения была все-таки намного больше, так что я вполне успешно рубанул по правой руке, по запястью. Алое пламя на лезвии вспыхнуло, стальная кожа хрустнула, и Юрий разжал пальцы, причем на левой руке тоже — видимо, от неожиданности.

Молот упал на землю с тяжелым, глухим стуком, подняв облако пыли. Юрий стоял передо мной, его правая рука висела, левая прижала обожженный в нескольких местах бок, лицо было мокрым от пота.

На трибуне кто-то выдохнул. В зале стояла плотная и звенящая тишина, как после грома.

Юрий посмотрел на свою руку, потом на молот на земле и снова на меня. На его лице было все: злость, боль, унижение, непонимание, как такое могло произойти.

Он достал из кармана штанов металлическую пластинку Железного билета и бросил ее мне. Пластинка прилетела плашмя на уровне груди, и я поймал ее, не отводя взгляда от Юрия. Металл был теплым.

— Не верю, что ты человек, — выплюнул Юрий, после чего развернулся, подхватил молот и пошел к выходу.

Я нахмурился. Было понятно, что сказано это просто в сердцах, от досады и злости, но также было очевидно, что он не примет поражение просто так.

С одной стороны, как будто бы и плевать. Он проиграл мне, даже находясь на Круге. В отличие от Наташи, Юрий, хотя и продолжал крутиться где-то рядом, не смог даже приблизиться к тому, чтобы стать для меня серьезным противником на арене, и у него не было достаточного терпения, ума и влияния, чтобы стать противником вне ее, как Георгий.

Кстати, молчание последнего в течение всего лета, в том числе и на роман Кати с Яковом, меня напрягало куда сильнее, чем вызов Юрия на бой.

Но у Юрия, проигрывавшего мне раз за разом и, предполагаю, из-за этого имевшего немало проблем в семье, была одна черта, которой не было ни у Наташи, ни у Георгия, способная в теории сделать его очень опасным.

Ему было нечего терять.

* * *

Комната Пудова в общежитии сопровождающих, по сравнению с моей, казалась крошечной. На столе лежали стопки бумаг, перевязанных бечевкой, стояли три пустых стакана из-под чая и блюдце с засохшей коркой хлеба. На стуле висел пиджак, вывернутый наизнанку. В углу стояли два сундука, один открытый, из которого торчал рукав чьей-то чужой рубахи.