Третий: как первокурсник на пике Сердца убил Зверя Камня Духа один на один?

Это был тот вопрос, ради которого он пришел. Остальные были его вариациями под разными углами: «Змей был ранен до падения?», «Сколько попаданий из пушки получил?», «Насколько сильно змей ослаб после смены стихий?», «Были ли у него видимые повреждения до вашего боя?», «Какова ваша оценка его оставшейся силы на момент падения?»

Я отвечал последовательно, и каждый ответ содержал правду, обернутую в правдоподобие. Змей был ранен пушками: два попадания в бок, одно у головы. Змей потратил огромное количество стихийной энергии еще во время преследования: переключения между огнем и льдом, многочисленные атаки. Змей напоролся на скалу при падении: острый гребень прошел через его тело, разорвав почти надвое, и это было результатом падения, а не моих действий.

Все правда. Змей действительно был ранен и ослаблен (правда, в первую очередь белым пламенем). Скала действительно его убила. Я действительно выжил, потому что мое тело было усилено. Вопрос «Чем именно усилено?» остался не заданным, и это было единственное, что имело значение.

Слабые места версии я перебирал сейчас, лежа в тишине, один на один с потолком. Первое: рана на теле змея, в которую я бил топором и потом засовывал руку. Изнутри я выел достаточно мяса за девять дней, чтобы следы белого пламени, если они вообще остались, были неотличимы от термического повреждения.

Второе: выживание при падении. Снег на дне был плотным и глубоким, я видел это собственными глазами. С магией телесного усиления, официальной версией моей силы, и снежной подушкой выживание было правдоподобным. Третье: Камень Духа змея. Я его не трогал, он остался в теле. Маги могут изучать тушу сколько угодно, и у них не появится, как когда-то у Романа Топтыгина, подозрения в том, что я присвоил что-то себе по неизвестным причинам.

Версия держалась. На допущениях, да: на том, что никто не мог знать точную силу змея; на том, что рана объясняла себя сама; на том, что Антон Сергеевич не имел причин подозревать первокурсника в чем-то большем, чем безрассудная храбрость.

Но если информация дойдет до Юрия Железного… Или до Георгия. Или до ректора. До людей, которые уже имели поводы присматриваться…

Ладно. Об этом потом. Сейчас версия держалась, а завтра будет завтра.

Раздался стук в дверь.

— Открыто, — сказал я.

Наталья вошла, и первым, что я увидел, были лубки. Левая рука в деревянной шине, примотанной полосами ткани, согнутая в локте и прижатая к груди повязкой через шею. Левая нога в такой же конструкции, только тяжелее: Наталья опиралась на костыль, шагала осторожно, слегка подпрыгивая.