За окном окончательно стемнело. Симонов зажег лампу, не прерывая работы. Свет упал на его лицо, и я заметил, что на нем появилось выражение, которого раньше не видел: полная погруженность, почти благоговение. Не перед руководством из книжечки, а перед самим Путем Практика.

Часы на стене показывали начало первого ночи, когда он наконец убрал руки.

— Легкие. Двадцать первая позиция, — сказал он, когда я в очередной раз повернулся, и потер переносицу, — легкие. Я уверен на семьдесят процентов. — Он помолчал. — Попробуй прямо сейчас: направь внимание на них, как будто готовишься начать пропитку.

Я закрыл глаза. Сосредоточился на дыхании, на том, как воздух входит и выходит, на тканях вокруг. Перевел ощущение глубже, направил к легким тонкую нить Духа, пробную, осторожную.

И она легла. Не идеально, не сразу, но легла. Ткань приняла энергию, и по бронхам разбежалось легкое тепло, незнакомое и в то же время абсолютно правильное.

Я открыл глаза.

Симонов смотрел на мое лицо. И по его собственному лицу, обычно замкнутому и настороженному, медленно расползалось выражение, для которого слово «улыбка» было бы слишком мелким.

Не сдерживая эмоций, я подскочил, шагнул к нему и обнял.

Он вздрогнул, будто не ожидал, потом выдохнул и положил руку мне на плечо. Мы простояли так несколько секунд, потом я отпустил.

Это был полнейший восторг. Тупик, который я осознавал два года, был пробит.

— Может, поужинаем? — спросил я внезапно для самого себя. — Я так давно у вас не был.

— Шутишь? — улыбнулся Симонов. — Я же вижу, как тебе неймется. Беги, практикуйся.

Я не собирался спорить. Рубашка нашлась на спинке стула, сумка стояла у двери.

— Спасибо, — искренне кивнул я.

— Не за что. Возвращайся, когда прорвешься, — продолжим.

* * *

Улица была пустой и тихой. Час ночи, начало июля, теплый неподвижный воздух. Фонари горели через один, бросая на тротуар круги оранжевого света. Далеко перебрехивались собаки.

Остановка рейсового экипажа была в четырех кварталах, и я пошел привычным маршрутом, мимо закрытых лавок и темных палисадников. В голове крутилось одно: легкие, двадцать первая, первый шаг за пределы того, что я знал раньше.

Звездный дал мне двадцать позиций, Симонов нашел двадцать первую. Наставничество не оборвалось — оно перешло к другому человеку. От этой мысли стало легко, будто из-под ребер убрали камень, о существовании которого я уже забыл.

Зуд появился на третьем квартале.

Ощущение было знакомое: так бывало, когда кто-то смотрел на меня. Обострившееся на позднем Росте восприятие не давало точной картинки, но с уверенностью подсказывало направление.