Волков нагнулся к карте. Собственная, ночью продуманная, ещё не уложенная до конца мысль о том, что отвод нужен не по причине проволоки и бетона, а по причине людей, — улеглась на бумагу легче, чем он ожидал. Он ткнул пальцем не в верхнюю нитку, не в нижнюю, а в косую складку местности между ними, по которой, если правильно перепрокинуть ход сообщения, можно было получить не «обе по половине», а одну ровную, в свой профиль, держащуюся у пристрелянной точки на двести шагов.

— Вот сюда. Через ночь — две ночи. Самсонова и Лыкова сюда же; запасных не двигать. Ржевского — в кадре старого фронта, без переноса. Бетон — не нужен, нужны мешки и проволока в один ряд.

— Проволока есть полторы версты.

— Мне довольно ста сажен.

Кондратенко поставил рядом с косой складкой короткую угловую помету, ту самую, которую за долгий год Волков научился узнавать как «принято к исполнению». Платок на этот раз он достал не глядя, серый, и приложил к губам в том ровном движении, в каком в осенние недели прикладывают платок не от кашля, а просто для порядка. Когда платок ушёл во внутренний карман, его движение в карман было ровно той же длительности, что и движение к губам, — и в этой одинаковости впервые после вчерашнего вечера прошёл маленький холод по спине: дело было не в том, что серый платок прятал, а в том, что Кондратенко больше не считал нужным прятать его и от Волкова.

— Что ещё, Роман Исидорович?

— Утром поедем на форт второй. Сергей Александрович ждёт нас в десять. Я обещал ему вчера: туда — не сегодня. Сегодня — мы туда возвращаемся.

— Я с вами.

— Я и не предлагал иначе.

* * *

Двуколка та же, кучер тот же, маршрут — тот же, что и вчера, только без большой дуги: сегодня они подходили к воротам форта прямо, через узкое горло между двумя складками местности, и силуэт правого крыла каземата, уже не покрытый ленивым тёмно-серым дымом, а просто стоявший наискось, с обвалившейся кровлей и с обнажённым изломом свода, сделался виден заранее — не так, как становится видна катастрофа после удара, когда ещё хочется верить, что оптика обманывает, а так, как становится видна давно знакомая комната, в которой накануне умер близкий человек: привычность пропорций при полной невозможности войти.

Рашевский встретил их у ворот. Правая рука его была в той же наспех замотанной перевязи, только теперь поверх белого бинта надели чистую коричневую кожаную перчатку с обрезанным указательным пальцем — для письма; багровая полоса на левой щеке за ночь не подсохла, а потемнела до густого тёмно-вишнёвого, и шинель на нём была другая, не вчерашняя в извёстке, а строевая, недавно почищенная. За его спиной, у бывшей внешней стены каземата, уже стояли две инженерные повозки и наряд из десяти нижних чинов с лопатами и носилками, а рядом, на расстоянии, на котором уважение к мёртвым ещё умещается между людьми и работой, лежали под серой холщовой ветошью те же двое нижних чинов, что вчера.