— Дмитрий Алексеевич, — сказал Рашевский, без обычного «капитана»; голос у него был ровный, и в том, как он не отвёл правую руку, а только сжал и разжал на ней перчатку, читалось нежелание делать из ранения отдельный сюжет. — Двое наших по форме отыскались. Один — стрелок Корнилов, второй роты, тверичанин; второй — без бумаги при себе, инженерной команды; Сергей Александрович пишет в управление, к завтрашнему утру имя будет.

— Корнилов какой?

— Корнилов Иван. По полковой ведомости — Тверская, Бежецкий уезд, деревня Селищи. Двадцать второго года.

«Бежецкий» лёг на ту самую длинную внутреннюю полосу, на которой уже стояли Маленький Иванов, Никитин и Маслов, и лёг туда без особенного нового жара под левой ключицей — иконка отца Серафима не нагрелась, не остыла, осталась там же, где была вчера на пороге кабинета, ниже ноября. Бежецкий уезд закрылся пятым номером.

Кондратенко снял фуражку и постоял три секунды, глядя не на ветошь, а на каземат, на излом свода. Потом надел фуражку обратно. Тот же жест, что вчера. Только сегодня к этому жесту прибавилась короткая пауза — Кондратенко чуть длиннее обычного задержал ладонь на тулье.

— Сергей Александрович, — сказал он, — что строить.

— Свод не восстанавливать, — ответил Рашевский. — Это исключено. На месте каземата — открытый бетонный полукапонир под три амбразуры, ниже прежнего на пол-аршина, с земляной обсыпкой по гласису. Чертёж сегодня к вечеру. На верхний свод левого крыла — двойную набивку, проволочную сетку под цементную корку. Срок — две недели по мерзлоте, если будет цемент.

— Цемент будет.

— Тогда — две недели.

Волков обошёл излом свода с правой стороны и, не входя в каземат, посмотрел в пролом. Изнутри пустота была не такой, какую он представлял ночью, а проще, инженерной: торчали обломки балок, висел кусок бетона, лежал на полу разбитый деревянный складной аршин. От этого аршина — больше, чем от ветоши у ворот, — шла та внутренняя усталая нота, для которой во вчерашнем словаре никакого места не было: вчерашнее слово было одно — «успели». Сегодняшнее «не успели» относилось к другим людям. Эти два слова не выясняли друг с другом отношений; они стояли в разных строках, как стоят в разных строках номер взвода и номер боеприпаса, и от этой раздельности легче не становилось, но становилось возможно работать.

— Дмитрий Алексеевич, — сказал Рашевский не оборачиваясь, как будто прочитал внутреннюю строку через спину Волкова. — Я туда сегодня не войду. И вы не входите. Через три дня свод обрушим до конца, расчистим, тогда.

— Согласен.