* * *

Возвращались в штаб не вместе: Кондратенко — на двуколке, по делам, в которых Волков сегодня был лишним; Волков — пешком. В коридоре Звегинцев успел обозначить коротко: «после обеда — к Коменданту крепости; так распорядился его превосходительство». Это «к Коменданту крепости» было произнесено ровно, без выделения, и от этой ровности Волкову стало понятно, что вчерашний день расходится по штабу не как чудо и не как новость, а как простая перестановка двух фигур на доске.

В госпиталь он зашёл в одиннадцатом часу — отдельным маршрутом, в первый раз за месяц без раненого на плече, без записки. Часовой у каменной арки ворот не спросил пропуска. Двор пах тем же ровным, чистым водяным запахом, который Берсенева в прошлый раз, не объясняя, обозначила одним словом «суббота».

В коридоре его остановил Ильин — не громким окриком, а коротким движением ладони. Доктор был в рабочем халате с засученными рукавами, без шапочки; на правом рукаве засохшее тёмное пятно было аккуратно прикрыто полотняной нашивкой, видимо, пришитой утром. Ильин не улыбнулся, наклонил голову, как наклоняют её перед старшим в очереди в общественном месте.

— Капитан, я вчера был у Романа Исидоровича.

— Я слышал, доктор.

— Ничего я ему не говорю такого, чего бы он сам не знал. Кашель сухой; кровь — нитками, не сгустками; одышки в покое нет, в подъёме есть; температура утрами держится. Я его прошу беречь себя. Он не бережёт. Это его профессиональное право.

— Сколько вы ему даёте?

— Я ему не даю. Я ему говорю.

— Сколько?

— Пять-шесть недель в этих условиях. В условиях другой жизни — три месяца. Жизни другой у нас нет.

Волков ничего не сказал.

— Это, капитан, не приговор, — сказал Ильин уже мягче. — Это срок, в который может уложиться много лишних дней. Вы его, как я понимаю, в этой неделе видеть будете чаще меня.

— Чаще.

— Тогда — простите, что говорю это вам. Кому-то из живых, кто рядом, я обязан сказать.

Ильин качнулся с пятки на носок и пошёл по коридору в сторону офицерской палаты, не оборачиваясь.

* * *

Огнев сидел у окна в третьей палате, не лежал. Голова у него оставалась обмотанной — белым с тёмной полоской по краю; правое ухо под бинтом; обмотка была заметно тоньше прежней. Перед Огневым на тумбочке лежал жестяной ковш с водой, кусок чёрного хлеба, и поверх ковша — раскрытая полевая записная тетрадь.

— Тихон Савельич.

Огнев поднял голову не быстро, дал глазам найти точку, кивнул не подбородком, а чуть глубже, плечом.

— Ваше высокоблагородие.

— Сидите.

— Сижу. А я пишу, ваше высокоблагородие.

— В Лопасню.

— В Лопасню, — сказал Огнев и положил карандаш на тетрадь так, будто карандаш сам не подавался держать в правой руке дольше нужного. — Только не сегодня отправлю. Третий раз пишу. Два раза рвал. Жена Спиридона Ильича по адресу не та, которую он мне в августе называл. Я по полковой ведомости через Самсонова уточнил. Тверская, Кашинский — село другое. Я попросил, чтоб мне справку из управления написали, куда дойдёт.