* * *

К десятому декабря снег уже лёг ровным тонким слоем по всем улицам Тигрового хвоста. Лошади на каменном углу за церковью к утру стояли в инее по гриве; кучер-китаец у штаба, тот же, что возил позавчера в Старый город, уже надел поверх стёганки овчинную безрукавку. Гавань утром гудела не сильнее, чем накануне; но к одиннадцати по часам пошёл первый за неделю звук одиннадцатидюймовой батареи, теперь уже не пристрелочной по форту № 2, а рабочей, в гавань, по «Полтаве» в доке. В крепости звук этот шёл не привычный, а нарастающий, как нарастает не одна нота, а сразу две — тонкая и тяжёлая, через камень и через грудь.

Огнев пришёл на квартиру в одиннадцатом часу — в шинели, в фуражке, с правым ухом всё ещё под марлей под фуражкой; в правой руке — полевая записная тетрадь, в левой — небольшой опечатанный сургучом конверт. Семён принял шинель в сенях и долго не уходил с ней.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Огнев. — Пришёл по форме.

— Тихон Савельич. Садитесь.

Огнев сел не у стола, а на стул у двери. Конверт положил на стол не сразу. Он сначала обвёл глазами квартиру — лист Петряева, сложенный вдвое; жестяной чайник на печке; будильник на стене над комодом, та же стрелка. Только после этого положил конверт.

— В Лопасню. Адрес — не Лопасня, ваше высокоблагородие. Адрес — Тверская, Кашинский, село Перетерье. Там жена живёт у брата. Я писал ей, что Спиридон Ильич взят на хранение Богом и сослуживцами; что я, нижеподписавшийся, был при нём в его последний день; что отвёртка его — у его командира. Я уже не из лазарета.

— Семён отнесёт?

— Семён. Я просил.

— Хорошо.

Огнев помолчал.

— Я в строй заступаю. С завтрашнего. По полусараю. К роте на гору пойду в среду.

— На горе сегодня не нужен. Завтра пойдёте со мной к штабу дивизии. Послезавтра — на ваш фронт. На гору — в среду.

— Слушаюсь.

— И ещё, Тихон Савельич.

Волков достал из бокового кармана шинели отвёртку — деревянная рукоять, потёртая до светлого, металлическая часть длинная, чистая, — и положил её перед Огневым на стол. Не передавал. Положил.

— Я её ношу с двадцать пятого. Я её носил два декабря. Я носил её и сегодня. Я её не отдаю. Просто покажите — лежит ровно?

Огнев посмотрел на отвёртку долго, не наклоняясь к ней. Кивнул не головой, а правым плечом.

— Ровно, ваше высокоблагородие.

— Тогда я её обратно.

Он положил отвёртку обратно во внутренний боковой карман шинели. И в этой ровности — странно, нелогично, неоправданно сегодняшним утром — впервые за две осени стало понятно, что она там и дальше, на всю осаду, останется.

* * *