* * *

На обратном пути из Старого города Кондратенко ехал молча; молчал и Волков. Двуколка шла мимо китайского квартала, где в открытых дверях лавок горели красные бумажные фонари, по одному на хозяина, в третий день первой декады декабря; вдалеке, со стороны гавани, шёл низкий, не утробный, не гулкий, а как будто рабочий, привычный гул — разгрузка какого-то парохода. Снег, тоньше прежнего, опять начал ложиться.

Только у крыльца штаба, спускаясь с подножки, Кондратенко сказал — не Волкову, в сторону, как говорят сами себе:

— У нас теперь у Смирнова — союзник по Положению. Это хорошо. Это значит, что одну из двух нижних линий мы можем не считать.

— Я понял, Роман Исидорович.

— Не нужно понимать, Дмитрий Алексеевич. Нужно действовать.

* * *

В понедельник шестого декабря из штаба укреплённого района пришли сразу три бумаги. Звегинцев положил их в первой половине дня на стол Кондратенко в той последовательности, в какой принимают пакеты по форме: первым — служебный вопрос о фуражном довольствии в декабре, по уменьшенной норме, с пометкой «прошу подтвердить лично»; вторым — представление на полковника Сахарова — другого, артиллерийского, однофамильца, по производству со старшинством с октября; третьим — частная просьба от штаба укреплённого района о переводе одного штабс-капитана из 25-го Восточно-Сибирского полка в распоряжение начальника укреплённого района «для усиления штабной работы по восточному участку».

Третью бумагу Кондратенко прочёл, не меняясь в лице, и положил отдельно. Это была не служебная просьба, это была проверка: фамилия штабс-капитана не имела отношения к Волкову, отношения к Северному фронту тоже не имела, и формально согласие или несогласие Кондратенко было фактом небольшим. Но запрос от начальника укреплённого района на штабс-капитана из дивизии Кондратенко, поданный через два дня после телеграммы Сахарова, в обычные времена прошёл бы по другому каналу. Теперь он лёг на стол Кондратенко именно затем, чтобы Кондратенко увидел: «новое право на самостоятельные решения» уже начали испытывать на прочность через мелочи.

— Звегинцев. На первую — подтверждаю, доведите до Некрасова. На вторую — представлять не я, в составе подписантов поставлю Семёнова — он его знает. На третью — ответьте, что без замены штабс-капитан с дивизии не уходит; замену прошу указать. Если замены не пришлют — значит, не было нужды.

— Слушаюсь.

— И ещё, поручик. К концу декабря таких «частных просьб» будет больше. Я не собираюсь раздражаться. Я собираюсь подписывать.

Звегинцев вышел.

Волков, стоявший у окна, ничего не сказал; нечего было говорить. На бумаге всё было обычное: фуражное, кадровое, представление к чину. В крепости — начало того тихого, не громкого, без объявления войны, испытания на излом, в котором проигрывает не тот, кто кричит, а тот, кто перестаёт подписывать. До Рождества по тому самому внутреннему счётчику, который у Волкова шёл с ноября, оставалось девятнадцать дней.