Он перечитал.

Подписал — одним росчерком, без промедления. Сложил вдвое, не вчетверо. Положил на угол стола, под пресс из двух старых пятикопеечных монет, чтобы Семён утром отнёс на почту; адрес — Полтавская губерния, Ромны, Анне Васильевне Горбатовской — он надписал на конверте сразу, чтобы рука завтра не дрожала.

Шесть конвертов оставались пустыми.

Он посмотрел на них в той ровной январской усталости, которая после действия не разрешает себе ничего, кроме самого простого учёта: сколько ещё до выхода. Звегинцев в третьем часу пополудни в коридоре штаба, пройдя мимо со своей обычной ровной плавностью, сказал ему вполоборота: «Дмитрий Алексеевич. Если ничего не сорвётся, мы тронемся партиями через две недели — это рабочая мерка, не приказ. Я скажу, когда станет приказом». Это значило: тронемся; не как побеждённые, не как сданные, а как ушедшие; с оружием; со знамёнами; с теми из своих, кто к этим двум неделям сумеет дойти до санитарного поезда и до собственных ног.

Считай, капитан.

Он сел и считал — не с гордостью, не с горечью, не с тем особенным жжением, которое у человека из той прежней, маленькой петербуржской жизни иногда возникало, когда счёт переставал сходиться, а ровно, как считают подрядную ведомость, в которой у каждой графы есть своё конкретное значение и свой человек, под который её закрывают.

Берсеневой — на четыре дня. Завтра — двадцать лимонов. На две недели — растянуть.

Огневу — пять-шесть часов сна между обходами. К концу второй недели — добрать до семи, если линия даст.

Самсонову — на верхнем наблюдательном до выхода. Лыкову — в роте. Ржевскому — на батарее. Кравченко — слово передано.

Кондратенко — пять-шесть недель в этих условиях, по слову Ильина третьего декабря; в условиях другой жизни — три месяца. Жизни другой нет. До выхода — две. На «после выхода» — отдельный счёт; начинать его сейчас рано.

Шесть писем — за пять вечеров. По письму в вечер. Воскресенье — на адрес второго нижнего чина с форта, имя которого Рашевский должен был закрыть к четвёртому декабря и к четвёртому декабря закрыл.

Он прижал ладонью лист Петряева, чтобы он не сдвинулся с полки, погасил фитиль до нижнего жёлтого края, и в комнате осталась только одна тёплая длинная нить света на столе, на конверте к Анне Васильевне в Ромны, на чернильнице, на жестяном стакане с серой полосой кофейной гущи, который он за весь этот вечер так и не вылил, потому что у города, у которого отняли возможность погибать привычной смертью, полоса в стакане сегодня сдвинулась ровно на ту же высоту, на которую полпальца в коридоре опустила Берсенева, — и эта арифметика, при всей её бытовой невидимости, сегодня в Артуре сходилась.