Волков допил кофе из жестяного стакана, в котором серая полоса гущи по дну за месяц перестала быть мерой времени и стала просто частью посуды; стакан он поставил на полотенце, рядом, чтобы Семён мыл его в очередь с остальной утварью, а не отдельно. Шинель в сенях висела на крюке над ящиком с дровами, тёмная от долгой носки, на правом боковом кармане — небольшое утолщение от знакомой рукояти. Под левой ключицей сегодня было ровно: иконка лежала в сюртуке так, как лежит вещь, которая о себе уже не напоминает. В нагрудном — та же троица: листок с одним словом, набросок Рашевского с двумя амбразурами и полукруглой крышей, медная иконка отца Серафима у самой подкладки слева. Жестянка за печкой оставалась закрытой; крышку он сегодня поднимать не стал — для этого ещё было время, отдельное, не утреннее, а вечернее, и в утреннем времени для этого не было повода.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Семён, входя из сеней с пустыми руками, — Огнев Тихон Савельич полчаса как у Перепелиных стоит. Лошадь под ним — серая, не та, которая у вас зимой, а та, на которой к Третьякову ходил Самсонов. Сказал — на складке вас ждать у косой.

— Когда сказал.

— Только что. Мальчишка от него. Я мальчишку покормил.

Волков застегнул шинель ровно, на все крючки, не оставляя верхнего; вышел не с парадного крыльца, а из кухни, через двор, где у поленницы лежал старый, чёрный от воды и снега, обёрнутый рогожей сапёрный заступ, который зимой никто не трогал, потому что его лезвие было сточено и в дело уже не годилось. Утро стояло сухое, без ветра, слабый снег вчерашней ночи лежал не везде; на Тигровом хвосте дым над крышами шёл не из всех труб, а через две на третью — гарнизон выходил партиями, и квартиры, в которых стояли роты второго дня выхода, к утру уже не топились.

* * *

На косой складке между Перепелиной и старым редутом Огнев сидел верхом на серой лошади, как сидит на чужой лошади старый солдат, которому свою отдали под раненого мальчика, — ровно, без претензии, держась не поводом, а коленями; лошадь под ним стояла спокойно, голову опустив до уровня ремня. Самсонов был на ногах в десяти шагах от лошади, у того бокового хода сообщения, который весь декабрь и январь поддерживался свежей насыпью; в руке у Самсонова была лопата, не для работы, а для того, чтобы держать в руке привычную тяжесть в день, когда работы больше не было. Лыков — в самой ячейке, за бруствером, пристроившись на корточках, с рабочим журналом батареи Ржевского на коленях, который он возил со вчера, пока Ржевский разбирал у себя другую часть бумаг; страницы Лыков переворачивал левой рукой, экономно, не задерживаясь.