— Ваше высокоблагородие.

— Зуева сменим в девять, как сговорено. Перед сменой я к Берсеневой. Потом в штаб. К двум — здесь, на этом месте, всё по партии. Сами выйдем не первые, но и не последние. Лыков с собой журнал не везёт; журнал уйдёт через Ржевского отдельно.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— И ещё, — Волков на секунду посмотрел на лошадь под Огневым, на её сухую серую кожу под ремнём, — лошадь верните Самсонову. У него она привычная. Под Третьякова ходила.

— Так и понял.

* * *

В гарнизонном госпитале по коридорам в это утро было шумнее, чем в рабочие январские дни: персонал собирал не одних раненых к санитарным эшелонам, но и собственное хозяйство, которое за полтора года в эти стены въелось так, что отделять его теперь приходилось по слою — стерильный шкаф отдельно, керосиновые лампы отдельно, журнал по препаратам, переплетённый чёрным коленкором, отдельно у Аввакумова в боковом кармане. Вторая перевязочная стояла открытой, дверь подпёрта табуретом; на правом крайнем столе у второго окна — белый эмалированный таз и ровная, чисто свёрнутая стопка холщовых полотенец, не для работы, а для упаковки. У дальней стены та самая скамья за полтора года не покосилась. Берсенева стояла у среднего стола, в халате с тонкой каменной пылью на правой манжете, и проверяла связку перевязочных пакетов по числу — губы её при счёте едва двигались, она считала про себя.

— Капитан, — сказала она, не оборачиваясь, по второму скрипу его сапога у порога.

— Наталья Дмитриевна.

Она досчитала пакеты, перехватила связку шпагатом ровно на одном узле, повернулась. Полпальца, на которое в январе её рукав мазал по дверному косяку ниже обычного, к концу второй декады февраля встали обратно — не всё; остаток высоты остался как тень, но плечи держали халат теперь по плечам, а не по той ровной канавке, в которой висели в январе. На дёснах у неё в эти дни Аввакумов больше тонкой полосы не находил; правое запястье под манжетой со старым коричневым ожогом было перевязано сегодня свежей лентой.

— Ваш эшелон какой, — сказала она.

— Второй, дневной, на двадцать втором. Огнев, Самсонов, Лыков, Семён, Дебогорий-Мокриевич — со мной. Ржевский — со штабом батарей, у него своя очередь, но в одном составе. Кравченко в офицерском вагоне с адъютантскими.

— Брата он забрал с третьего форта?

— Забрал. Степан по третьему форту вышел в утренней партии семнадцатого. Жив, не ранен. Кравченко видел.

— Хорошо.

Она не спросила, как она спросила бы у кого-нибудь другого: «А вы — рядом?»; об этом они говорили без слов в среду, и в среду она же сказала: «Я выйду санитарным. С Анной Павловной. С Аввакумовым. Это правильнее». Аввакумов в среду стоял рядом и кивнул так, как кивает доктор, у которого старший фельдшер уже двенадцатый день в строю и без которой палаты держать дальше нельзя; на санитарном эшелоне был журнал по препаратам, чёрный коленкор; на санитарном эшелоне были ещё двое из четвёртой палаты, у которых цинга в начале января была средняя, а к концу — лёгкая, и которые к выходу всё-таки оказались на ногах, хотя один из них на ноги встал на сутки позже, чем рассчитывали в палате.