Он лежал, не открывая глаз, минуты три или четыре — не из храбрости и не из страха, а из старой привычки сначала собрать обстановку, а потом уже подниматься; так делали в ночь перед колонной, так делали после контузии. Звуки: за окном — улица, не петербургская, не московская, не та, что он знал бы; чьи-то деревянные колёса по мощёной мостовой; человек, прокричавший что-то по-китайски и сразу замолчавший. Запахи: грубое бельё, дешёвый табак, пыль, керосиновая лампа, которая, кажется, тут и не нужна была сегодня, ибо в комнате стоял дневной свет; ещё — чужое мужское тело, не очень старательно вымытое перед сном, без современного дезодоранта, без шампуня, без следа того привычного набора мыла, одеколона и аптечной дряни, к которому человек привыкает за сорок лет, не замечая. Он открыл глаза.

Потолок был выбелен извёсткой. Не побелка девяностых, не натяжная плёнка, не плитка позднесоветского ремонта — сплошная, чуть неровная, с одной серой подтёкой в углу извёстка по дранке, какую он последний раз видел в деревенском доме у бабушки в семидесятых. Слева стояла железная кровать с шарами на спинке. На стене висел портрет — литография, тёмная, в простой раме: государь Николай Александрович, в мундире, с бородой, с орденом Андрея, с двумя строчками подписи внизу. На комоде поодаль лежали офицерская фуражка с тёмно-зелёной тульей, кобура, портупея, аккуратно разложенная по форме, и шашка — не та драгунская, а другая, с другим эфесом и другим темляком.

Стоп. Не гони.

Он приподнялся на локте. Локоть слушался. Запястья работали. Пальцы все десять. Молодое тело отзывалось на каждое движение со звонкостью, какой его собственное не отзывалось уже лет пятнадцать. Он сел, спустил ноги на пол. Пол был дощатый, холодный. Он медленно встал, прошёл два шага к окну. Колено — то самое, в которое он последние десять лет вставлял эспандеры, мази, утреннюю гимнастику и вечный полудиалог «терпеть или не терпеть», — колено было просто колено. Без боли. Без воспоминания о боли.

В стекле он увидел не себя — точнее, не того себя. Лицо, которое отразилось ему навстречу, было моложе его лет на четырнадцать или пятнадцать, бритое до синевы, с пшеничными бровями, тёмными глазами, скулой, какой он никогда у себя не видел; на верхней губе пробивалась короткая щётка усов, как у молодого офицера, ещё не решившего, отращивать их или нет. Он поднёс ладонь — чужую, без шрама на тыльной стороне, оставшегося у него после грозненской больницы, — и провёл по щеке. Кожа была своя, в том простом, бытовом смысле, в каком лицо принадлежит тому, кто его сейчас носит; но это было не то лицо, которое по всем документам Волков обязан был утром показать дежурному смены.