— Идите по линии, — сказал он. — Тихон Савельич, через час фельдфебельский обход. Лыкова — на третью ячейку левого, ему сегодня не первая нужна.

— Сделаем, ваше благородие.

Земля третью неделю поддавалась плохо. Бруствер прежнего учебного поля ложился в боевой регистр охотно, как и было в феврале; новый бруствер первой линии Северного фронта — упирался, осыпался, требовал второго и третьего прохода в одних и тех же тридцати шагах, и Волков уже привык думать о нём не как о работе, а как о тяжёлом грузе, который рота тащит каждый день на полштыка вверх и который к ночи опять оползает на четверть штыка вниз. Огнев называл это «строить против ветра», Волков в голове называл иначе — не вслух, словами, которые в этом году уже нельзя было произносить ни себе, ни другим, потому что слова из той прежней жизни всё чаще ложились на эпоху криво, как чужой шаблон на чужую бумагу.

Считай. Не торопи. Каждый день — вершок. Не больше и не меньше.

Линия шла от отметки 43 к сухому оврагу № 2, и за оврагом её должны были подхватить чужие траншеи 4-й дивизии, но за оврагом её пока подхватывал только ветер. На стыке стояла наблюдательная пара из второго взвода и колышек с обрывком красной тряпки, обозначавший рубеж, за который Огнев не ходил. Полверсты. Не больше. И не меньше. Эта формула с февраля уже не повторялась вслух — Огнев отмерил её один раз, на закате первого февраля, шагами по промёрзшему гребню, и обозначил телефонной катушкой; с тех пор она работала тише устава.

К середине дня писарь Петряев — рослый парень, перетянутый в портупее, всё писавший с опущенной головой, как будто ему мешал свет, — поднялся к командиру в землянку с двумя бумагами. Первая была обычная: суточная сводка по роте, в которой против графы «убитые» по-прежнему стоял прочерк по вчерашнему дню, а против «раненые» — Лыков с пометкой «царапины» от прошлого четверга, и эту пометку фельдшер уже неделю переносил со списка в список, не объясняя ни себе, ни роте, где их Лыков заработал. Волков расписался. Вторая бумага была от Ржевского.

«Дмитрий Алексеевич. К Вам в среду с моей стороны явится подполковник инженерной службы по фамилии, которая Вам, кажется, на слуху ещё с декабря, а с тех пор мы с Вами про неё так и не успели договорить. Не моя в том заслуга — его прислал штаб дивизии, я только сказал в нужном месте, что у меня есть человек, к которому стоит послать инженера, а не наоборот. Берегите своих, как обычно. Ф. Ржевский».

Волков опустил бумагу на жестяную кружку, служившую ему пресс-папье с переезда, и подержал на ней ладонь. Под ладонью бумага грелась медленно. Из-за тонкой дощатой двери землянки шёл ровный звук работы — лопата по мерзлоте, лопата по мерзлоте, отрывисто, без музыки, как когда-то в ноябре в Чечне на инженерном разъезде, где никто никому ничего не доказывал, а просто копал, потому что копать было дешевле, чем хоронить. Эта мысль пришла без подготовки и ушла без сопротивления; Волков давно уже не пытался ловить такие мысли за хвост, оттого что хвост у них оказывался короткий, а если их теребить, они начинают цеплять за собой другие, длиннее.