— Сколько таких можно сделать на участке полторы версты?

— Два, — сказал он, не считая. — При нынешнем расходе бетона по крепости — два за март, и у меня за это будут долги в трёх местах. Четыре, если Вы сумеете потерпеть до конца апреля.

— Четыре к концу апреля, — сказал Волков.

— Не обещаю. Постараюсь.

— Я не благодарю, — сказал Волков. — Я запоминаю.

Рашевский быстро посмотрел на него — не насмешливо, не одобрительно, а внимательно, как смотрят на инструмент, у которого, оказывается, есть ещё одно назначение, не сразу заметное снаружи. Ничего не ответил. Сложил бумагу пополам, сунул в нагрудный карман к записной книжке. Ржевский в углу землянки, разглядывавший до этого карту на стене, повернулся к ним и улыбнулся одним углом длинного рта.

— У нас в Рязанской говорят, — начал он и осёкся, потому что начатую им поговорку никто, включая его самого, в эту минуту не хотел слушать. Он кашлянул и докончил иначе: — Я у себя на батарее ему сектор прикрою. Если когда колпак встанет — у меня будет, на чём отрабатывать.

— Будем работать, — сказал Рашевский.

— Будем, — сказал Волков.

Это и была вся торжественность, которую он мог себе позволить.

* * *

Обвал случился в четверг к ночи, на третьей ячейке левого фланга — в той самой, где в феврале унесли убитого и куда Волков, идя по линии, никогда не ставил для себя коротких слов, хотя слова просились. И не было в том ни вины, ни заслуги — был мокрый ветер с Жёлтого моря, который три дня подряд днём подтаивал верхние полштыка, а ночью стягивал их обратно в твёрдую корку, и эта корка работала, как клин в рассохшейся двери: чуть толкни — и куски пойдут. Толкнула первая ночная смена, доводившая бруствер на три приёма выше прежнего.

Рухнуло коротко, без музыки. Волков был в землянке; услышал глухой звук, будто кто-то уронил мешок мокрого песка с двух аршин, и через полсекунды — голос Ершова от хода сообщения, ровный, без подъёма:

— Ваше благородие. Обвал на второй левого. Лыков под кромкой.

Волков уже был в шинели и шёл. Огнев догнал его на полушаге; в руке у него был фонарь, фитиль которого он подкрутил на ходу до того ровного жёлтого пламени, которым Огнев освещал любую беду — без суеты, до видимости работы, не больше. У ячейки было трое: Ершов, Самсонов с правой рукой опять чуть поднятой к боку (привычка осторожности после плеча) и сам Лыков, по пояс в осыпавшейся стенке, по плечо засыпанный, с одним глазом из-под комья и крепко сжатым ртом.

— Ноги? — спросил Волков в темноте, не наклоняясь.

— Левая зажата, — ответил за него Ершов. — Правая на свободе. Голову берегли.