— Ну допустим, бизнес и жену просрал ты сам, а аппетит… мне плевать на это, Завьялов. Я пришел к тебе за другим. По поводу твоих детей.
Смотрю на него внимательно. Костя округляет глаза:
— Чего? — тянет перепуганно.
— То, как ты поступаешь с ними, мерзко, Завьялов. Дети ждали отпуск и море, они достаточно нажрались грязи от тебя. Неужели переломишься, если сделаешь что-то хорошее для них? — спрашиваю, искренне недоумевая.
— Следи за собственным ребенком, Ардашев!
— Костя, очнись. Твои действия приведут к тому, что дети просто возненавидят тебя. Хватит причинять им боль. Вытащи голову из жопы и, наконец, сделай для них хоть что-то хорошее!
Костя вскакивает на ноги, столовые приборы звенят, падая в тарелку..
— А ты кто такой, Тимур?! И с какого хера решил, что можешь вмешиваться? Ты мне столько дерьма сделал, что по-хорошему я должен был сразу позвать охрану, чтобы тебя выперли отсюда!
Я остаюсь сидеть, держась из последних сил, чтобы не врезать ему по морде.
— Я человек, который видит, как страдают твои дети. И который хочет хоть немного это изменить.
— Мои дети — что хочу, то и делаю! — парирует громко. — Мое право разрешить или отказать, и я воспользуюсь вторым. А то охерели вконец — подложили мне дерьма, а сами к песочку белому? А ничего больше не надо? Денег не дать на дорожку?!
Я хаваю все это.
Проглатываю, не показывая прилюдно, насколько каждое слово задевает.
— Костя, даю тебе последний шанс прийти в себя и поступить правильно.
Завьялов опирается руками о столешницу, нависает надо мной:
— Ты никто! И требовать ничего от меня не имеешь права. Только я могу решить, что делать со своими детьми, и прямо сейчас я хочу напомнить им — несмотря на то, что я не живу с ними, от меня по-прежнему в их жизни многое зависит!
Под столом сжимаю кулак.
Вмазать бы этому уроду прямо в центр морды, чтобы хрустело на весь ресторан и кровь рекой из носа хлестала.
Я искренне пытался исправить ситуацию и донести до Кости, что так нельзя, — но, увы, очевидно, что у Завьялова все плохо с башкой, раз он наказывает детей из-за своих неудач.
Поднимаюсь, поправляю пиджак и смотрю Косте прямо в глаза:
— Если когда-нибудь твои дети попросят усыновить и удочерить их, я сделаю это с огромным удовольствием.
— Иди нахер, Ардашев! — орет он мне в лицо, но я отворачиваюсь.
Бессмысленно продолжать разговор.
Выхожу, сажусь в тачку.
Ко мне поворачивается Владимир, ждет указаний.
— Пусть начинают, — киваю и отворачиваюсь к окну.
Иногда, когда все варианты использованы, ничего иного не остается, кроме как действовать решительно и безжалостно.