— Это почему? Я же с ним как со всеми? — удивился я.

— Потому и обижается — раньше-то хвостиком бегал: «дядь Федь то, дядь Федь это», а теперь только здравствуйте и до свидания, — не без оттенка застарелой вины в глазах пояснила она.

Почему безотцовщина бегает за всеми, кто минимально похож на отца? Вопрос сугубо риторический.

— А вот представь, — попытался я ее немножко утешить. — Был бы у меня отец — мне бы и перед ним было за потерянную память стыдно. Так что я даже рад.

Мама изобразила вымученную улыбку — не помогло, увы — и принялась кромсать картошку, складывая ее в скворчащую салом сковороду.

Повисла неловкая тишина — за последние дни ее вообще было много. А что я могу? Здесь поможет только время.

— А почему я во взрослой больнице лежал? — нашел я нестыковку в процессе перерождения.

— Это тот жирный постарался, — неприязненно поморщилась родительница, помешала картоху, накрыла сковороду крышкой и уселась напротив, положив подбородок на ладони. — В Горисполкоме работает, людей не видит! Но хоть больница хорошая, — грустно вздохнула.

— Надо было с него печатную машинку стребовать, — запоздало пожалел я.

— У меня на книжке пятьсот рублей осталось… — мягко начала мама.

— Нет уж, теперь — только с гонорара! — с улыбкой одернул я ее. — Сейчас подживут ребра, и начнем покорять писательский Олимп!

— Я ребятам во дворе рассказала, — усмехнулась мама. — Готовься — завтра слушать придут.

— Это хорошо! — одобрил я услуги фокус-группы.

— А то я-то тебя люблю, — вытянув руку, она убрала с моей выцветшей, когда-то черной футболки невидимую соринку. — И оценить как следует твое произведение не могу, как лицо заинтересованное.

— Это правильно, — кивнул я. — Коллективный читатель всегда важнее индивидуального.

— Заговорил-то как! — умилилась мама.

— Нас же партия учит, что общее превыше частного, — продемонстрировал я азы идеологической подготовки.

— В телевизоре сказали? — спросила мама.

— Нет, это я помню, — с улыбкой покачал я головой.

— Мать не помнит, а партию помнит, — вздохнула она.

— Это потому, что крепка советская власть! — раздался из коридора сонный голос Надежды.

Одетая в такой же, как у мамы, полинявший халатик, растрепанная и зевающая, она появилась на кухне.

— Доброе утро, — пожелали мы ей, несмотря на садящееся за крыши «хрущевок» солнце за окном.

Удивительно быстро адаптируюсь. Причина проста — не было шока. Не успел осознать смерть, не успел отрефлексировать перерождение — болячка отожрала все ресурсы организма, — да даже ходить и думать одновременно трудно было! И потом — первое время я тупо спал. «Чик-чик», — сказала реальность, переключившись на другое время и место. А я и не против — там я уже все понял и потерял интерес. А здесь, да еще с читами — хо-хо! Главное — КГБ не злить, я же совсем не Джейсон Борн — расколют как нефиг делать и запрут в подвале. Нет, если Родине нужно, я согласен и на подвал, но лучше до этого не доводить. А еще — по совершенно непонятной причине страшно выходить на улицу. И печальное — когда нет ценных социальных связей, гораздо проще обрести новые.