— Символ Слободки! — не унимался Бык. Он размахивал кулаком, словно грозил невидимому врагу. — Слышите⁈ Наш символ! Мы его отстояли!

Соседка Агафья утирала слёзы краем платка. Рядом с ней мальчишки лет десяти толкались локтями, споря, кто первый заметил, что глаза у дракона блестят. Старик Прохор сидел на перевёрнутом ведре и улыбался беззубым ртом.

Какой-то мужик, которого я не знал по имени, вдруг полез обниматься с соседом. Оба были чёрные от сажи, оба еле стояли на ногах — но смеялись как дети. Женщина в рваном платке крестилась и шептала что-то, глядя на дракона. Подросток с обожжённым рукавом задрал голову и стоял так, не шевелясь, с открытым ртом.

— Гриша, — позвал я тихо.

Угрюмый повернулся. Лицо у него было странное — задумчивое, почти мягкое. Я такого раньше не видел.

— Чего?

— Ты это понимаешь?

Он помолчал. Посмотрел на толпу, на дракона, на закопчённые стены.

— Понимаю, — сказал он наконец. — У нас никогда такого не было, Саня. Ни герба, ни флага, ни хрена. Слободка — она и есть слободка. Грязь, нищета, место, откуда бегут при первой возможности.

Он сплюнул в сторону.

— А теперь вон. Дракон. Настоящий, мать его, дракон. И они его отстояли. Своими руками, своей кровью. Понимаешь, что это значит?

Я кивнул, потому что понимал.

Это значило, что «Веверин» перестал быть просто трактиром. Перестал быть моим личным делом и моей проблемой. Он стал символом. Знаменем. Точкой, вокруг которой Слободка могла сплотиться.

Опасно , — мелькнула мысль. —Чем выше взлетаешь, тем больнее падать.

Но сейчас это было неважно. Сейчас люди вокруг меня улыбались — впервые за долгое время и эти улыбки стоили любого риска.

Лука протолкался сквозь толпу, встал рядом со мной. Глаза у старика подозрительно блестели.

— Ну что, парень, — сказал он хрипло. — Нравится?

— Нравится, — ответил я честно. — Лучшая работа, которую я видел.

— То-то же. — Он шмыгнул носом и отвернулся, пряча лицо. — То-то же.

Память сама откинула меня назад. К разговору, который случился накануне — когда ещё не было пожара.

— Кто они такие, эти Посадские? — спросил я тогда. — Чего им надо?

Мы сидели в «Гусе», за угловым столом. Поздний вечер, зал опустел, только Матвей гремел посудой на кухне. Угрюмый цедил эль из глиняной кружки и хмурился.

— Серьёзные люди, Саня. — Он чуть не сплюнул на пол. Вовремя спохватился. — Белозёров — он по закону душит. Он руки марать не любит. А Демид…

Угрюмый замолчал, покрутил кружку в руках.

— Демид — хозяин Посада. Мясо, кожа, обозы, стройка. Всё, что кормит город и строит его — через него идёт. Там разговор короткий: или ты под ними, или тебя нет.