Белозёров ударил , — думал я. —И промахнулся. Теперь моя очередь.
Что именно я сделаю — пока не знал, но знал одно: ответ будет. Обязательно будет.
Ругань донеслась из тумана раньше, чем я увидел её источник.
— Прочь с дороги, лешего вам в дышло! Куда прёшь, образина немытая⁈ Глаза на заднице вырастил⁈ Кобылу свою так огуливай, а мне дорогу дай!
Голос был скрипучий, злой и до странного знакомый.
Слободские шарахались в стороны, освобождая проход. Из тумана выплыла двухколёсная телега, накрытая рогожей, а за ней — согнутая фигура, вцепившаяся в оглобли.
Лука.
Старик тащил телегу сам, без лошади, и при этом умудрялся материть каждого, кто попадался на пути. Без единого матерного слова — но так, что заслушаешься.
— Раздайся, грязь подзаборная! Чего рты раззявили, воронья отрыжка⁈ Пожар им, видите ли! Стоят, пялятся, как бараны на новые ворота! Лучше бы воду таскали, дармоеды криворукие!
Бык присвистнул.
— Это кто такой?
— Резчик, — сказал я. — Вывеску делал.
— Резчик? — Бык смотрел на Луку с нескрываемым уважением. — Складно ругается. Я бы так не придумал.
Лука дотащил телегу до края площади, бросил оглобли и выпрямился. Огляделся, прищурившись. Увидел меня, кивнул коротко — и повернулся к зданию.
Долго молчал, разглядывая закопчённые стены. Чёрные разводы, обугленные останки лесов. Мы все ждали — что скажет.
Наконец Лука хмыкнул. Подошёл ближе, провёл ладонью по камню. Посмотрел на сажу на пальцах, растёр, понюхал.
— Боевой, — сказал он.
— Что? — не понял Угрюмый.
— Дракон, говорю, боевой получился. — Старик обернулся к нам, и в глазах его плясали черти. — Опалённый. Злой. Из огня вышел — и стоит, скалится. Такого хрен сожжёшь.
Я смотрел на него и чувствовал, как расплывается на лице улыбка. Старый пень думал так же, как я. Слово в слово.
— Только одного ему не хватает, — продолжал Лука, снова поворачиваясь к зданию.
— Чего?
— Головы.
Он ткнул пальцем в пустое место над входом.
— Дракон без головы — просто стена. А голову… — старик развернулся и пошёл к своей телеге, — голову я привёз.
И сдёрнул рогожу.
Глава 2
Рогожа упала к ногам Луки, и площадь замолчала.
Я смотрел на голову виверны и не мог отвести глаз.
Она была огромной — больше винной бочки, вырезанная из цельного куска морёного дуба. Тёмное, почти чёрное дерево с глубокой фактурой, в которой угадывались годовые кольца столетнего дерева. Каждая чешуйка на морде была вырезана отдельно, с ювелирной точностью — крупные на лбу, мельче к носу, совсем мелкие вокруг глаз. Гребень на затылке топорщился костяными шипами, острыми, как ножи.