— Ты контролируешь половину товаров, которые входят в город. Без тебя торговля встанет. Ты это заслужил, Тихон. К тому же, пора вылезать из своей норы.
Он молчал, глядя на дощечку и его пальцы подрагивали.
— Пора выходить из тени.
Щука поднял на меня глаза. В них я увидел смесь недоверия, надежды и застарелой, глубоко запрятанной горечи. Так смотрят люди, которые давно перестали верить в хорошее, и вдруг оно само приходит к ним в руки.
— Ты либо святой, — произнёс он медленно, — либо самый опасный человек, которого я встречал.
— Я повар.
Он фыркнул.
— Повар. Ну да. Повар, который Мясника разобрал. Который Кожемяк упек в яму. Повар, который с Гильдией воюет и побеждает, а еще портовым работу даёт и бандитов в высший свет тащит.
Щука помолчал, разглядывая меня своими рыбьими глазами. Потом медленно протянул руку и осторожно взял дощечку как берут святые мощи или древнюю реликвию.
— Приду, — сказал он хрипло. — Будь уверен, Ёрш. Приду.
— Костюм только подбери другой. Не зелёный. Чёрный, с серебром. У тебя глаза светлые, будет в самый раз.
Щука посмотрел на меня, потом на дощечку в своих руках, потом снова на меня. И вдруг рассмеялся не лающим своим смехом, а другим, тихим и растерянным.
— Ты мне ещё и советы по одёжке даёшь, — он покачал головой. — Ох, Ёрш. Ну ты и жук.
Он бережно спрятал дощечку за пазуху, как прячут письмо от любимой.
Я встал.
— Завтра, Тихон. К седьмому часу. Не опаздывай.
— Не опоздаю.
Щука тоже поднялся и протянул мне руку. Я пожал её.
— Ты странный человек, Александр, — сказал он, не выпуская моей ладони. — Очень странный. Но мне это по душе. Давно мне никто так не нравился.
Я кивнул, высвободил руку и направился к выходу. Матвей, Бык и Ярослав уже ждали у двери, новые официанты топтались рядом.
— Уходим, — бросил я, не оборачиваясь.
За спиной стояла тишина. Я знал, что весь зал смотрит мне вслед. А еще знал, что Щука сейчас сидит и разглядывает чёрную дощечку в своих руках, и в его рыбьих глазах впервые за долгие годы горит что-то похожее на надежду.
Портовая крыса собирается на бал.
Глава 20
Карета выехала из ворот шуваловского особняка, когда солнце уже клонилось к закату.
Екатерина поправила складки на платье — тёмно-винный шёлк мялся от каждого движения — и поймала себя на мысли, что мать бы не одобрила. Слишком мрачно, сказала бы она. Тебе нужны светлые цвета, Катюша.
Но мать осталась наверху, в гостевой спальне, слишком слабая даже для того, чтобы спуститься к ужину. Сиделка обещала не отходить ни на шаг.
Катерина отвернулась к окну, чтобы не думать об этом.