Внутри — другой мир.

Мягкий золотистый свет лился из десятков свечей, расставленных в кованых подсвечниках вдоль стен. Пахло дорогим деревом, воском и чем-то невероятно вкусным — мясом, травами, чесноком. В углу негромко играли музыканты — лютня и флейта, ненавязчиво, на грани слышимости.

Внутри ни единого следа пожара. Стены остались каменными, но камень был вычищен до блеска. Пол из темного дерева. Потолок уходил вверх, терялся в полумраке, и от этого зал казался огромным, как пиршественная палата в старой крепости.

Рыцарский зал, подумала Екатерина. Не купеческая роскошь или боярская пышность, а что-то более древнее и суровое, но при этом — уютное. Свечи в кованых подсвечниках, негромкая музыка в углу. Она как будто попала в сказку про драконов и рыцарей.

Снаружи — война. Внутри — покой. Снаружи хозяин показывает зубы, внутри — приглашает отдохнуть. Это как залезть в берлогу медведя и обнаружить там княжеские палаты.

— Господи, — выдохнула за спиной какая-то дама. — Это… это невероятно.

Гости втекали в зал один за другим, и с каждым происходило одно и то же. Они останавливались на пороге, замирали, озирались с открытыми ртами. Даже Зотова чуть приподняла бровь, а для неё это было равносильно бурному восторгу.

Елизаров ввалился следом, протолкнувшись сквозь замерших гостей.

— Ну-ка, ну-ка! — громыхнул он. — Что тут у нас?

Огляделся, присвистнул.

— Ай да повар! Ай да сукин сын! Снаружи — страх божий, а внутри — красота! Это ж надо придумать!

— Данила Петрович, — процедила Зотова, — умерьте голос. Вы не на торгах.

— Да ладно вам, Аглая Павловна! — Елизаров отмахнулся. — Радуйтесь жизни! Когда вы ещё такое увидите?

Екатерина прошла вглубь зала, разглядывая детали. Столы расставлены так, чтобы у каждого было своё пространство, но при этом никто не сидел в изоляции. Скатерти белоснежные, приборы начищены до блеска, в центре каждого стола — маленькая ваза с живыми цветами. Откуда цветы зимой — отдельный вопрос.

И тут она заметила официантов.

Они стояли вдоль стен, замерев в тенях между подсвечниками. Белые рубашки с закатанными рукавами, чёрные жилеты, чёрные фартуки до пола. Неподвижные, молчаливые, как статуи.

Но какие статуи.

Ближайший к ней — здоровенный детина с бритой головой и шрамом через всю щёку, а вместо левой кисти — железный крюк, начищенный до блеска. Он держал в этом крюке сложенное полотенце, и выглядело это так естественно, будто он родился с этой железякой.

Рядом — невысокий жилистый мужик с седыми висками. Правая нога заканчивалась деревянной култышкой, но стоял он твёрдо, ровно, с военной выправкой. Бывший солдат, поняла Екатерина сразу.