— Это было только представление, Аглая Павловна. Главное — вкус. Пробуйте.

Она взяла вилку, накрутила немного пасты, поднесла ко рту. Зал замер, наблюдая за ней.

Зотова прожевала. Проглотила и улыбнулась.

— У меня нет слов, — сказала она тихо. — Просто нет слов.

Елизаров не выдержал.

— Сашка! Мне! Быстрее! Помру же!

Я рассмеялся и начал раскладывать пасту по тарелкам.

Тарелки разлетались по залу как горячие пирожки на ярмарке.

Марго и Игнат едва успевали разносить — только поставят одну, гость уже тянет руки за следующей. Степан крутил мельницу над каждой порцией, посыпая пасту свежим перцем, и крюк его мелькал так ловко, будто был частью представления.

Елизаров получил свою тарелку вторым после Зотовой. Схватил вилку, накрутил пасту и, не заботясь о приличия, запихнул в рот.

Его лицо застыло.

Челюсти перестали двигаться. Глаза остекленели. Он сидел неподвижно, как человек, которого хватил удар.

— Данила Петрович? — Зотова встревоженно тронула его за плечо. — Вам плохо?

Елизаров не ответил. Вместо этого он издал утробный звук. Нечто среднее между мычанием и стоном.

— М-м-м-м-м…

— Он мычит, — констатировал Шувалов с изумлением. — Данила Петрович мычит.

— Слова кончились, — хохотнул Ярослав. — Такое бывает, когда очень вкусно.

Елизаров проглотил наконец и потянулся за следующей порцией. Руки у него дрожали.

— Сашка, — выдавил он хрипло. — Ты… ты что сделал? Это же… это же…

Он не договорил. Запихнул в рот очередную вилку пасты и снова замычал.

Посадник ел молча, но я видел, как он прикрыл глаза на первом укусе. Жена рядом с ним даже не пыталась сохранять достоинство. Она ела быстро, жадно, и на её лице сияла улыбка.

— Михаил, — сказала она мужу, — мы должны приходить сюда каждую неделю.

— Каждый день, — поправил посадник, не открывая глаз.

Глеб Дмитриевич попробовал, помолчал, попробовал ещё раз.

— Никогда не видел, чтобы еду готовили в огне прямо перед гостями, — сказал он наконец. — Это что-то невероятное. Браво, Александр.

— Благодарю, Глеб Дмитриевич.

— Нет, вы не понимаете, — он отложил вилку и посмотрел на меня серьёзно. — Я тридцать лет по походам мотался. Ел всякое — и хорошее, и дрянь несусветную. Думал, меня уже ничем не удивишь, а вы удивили.

Шувалов рядом с ним кивал, соглашаясь.

— Я в столице бывал на приёмах у самого государя. Там повара из-за моря выписанные, жалованье им — как воеводе платят, но такого они не делали. Даже близко.

Мокрицын забыл про всё на свете.

Он ел и ел, и жена даже не пыталась его остановить — сама была занята своей тарелкой. Когда паста закончилась, он оторвал кусок хлеба, обмакнул в остатки соуса на дне и отправил в рот. Потом ещё кусок.