Здание выглядело как после осады.

Чёрные разводы копоти покрывали стены от фундамента до крыши. Сажа легла неровными полосами, местами густыми, местами прозрачными, словно кто-то провёл по камню гигантской обугленной кистью. Готические арки над окнами почернели, резные карнизы покрылись жирной копотью.

Красивое здание превратилось в уродливый памятник пожару.

— Срам, — буркнул Угрюмый, скрестив руки на груди. — Стены-то крепкие, спору нет. Но вид…

Он не договорил, только махнул рукой.

— Надо штукатурить, — подал голос Бык. — Или хотя бы песком отчистить.

— И сколько это стоит? — спросил Матвей.

Бык пожал плечами.

— Дорого и времени много.

— Времени нет, — сказал Волк. Он редко говорил, но если открывал рот — по делу. — До сноса Слободки не так много осталось. Либо открываемся вовремя, либо…

Он замолчал. Все знали, что скрывается за этим «либо». Указ о сносе никто не отменял. Если «Веверин» не откроется до назначенного срока, не успеет заработать репутацию и деньги — всё зря. Пожар, труды, бессонные ночи — всё псу под хвост.

— Негоже едальню в головешках открывать, — продолжал Угрюмый. — Люди пугаться будут. Придут, увидят это, — он ткнул пальцем в закопчённую стену, — и развернутся. Скажут — тут пожар был, не ровён час опять загорится. Или подумают, что хозяин нищий, раз стены отмыть не может.

Матвей кивнул.

— Он прав, Саш. Первое впечатление — оно самое важное. Люди приходят сначала глазами, потом уже желудком. Если глаза испугаются — желудок до еды не дойдёт.

Тимка молчал, но по его лицу было видно — согласен. Все согласны. Логика железная, не поспоришь.

Я смотрел на здание и думал.

Они правы. По всем законам здравого смысла — правы. Закопчённые стены отпугнут клиентов. Богатые господа, привыкшие к чистоте и лоску, не захотят есть в месте, которое выглядит как после пожара. Это бизнес, тут эмоции не работают.

Но что-то царапало изнутри. Что-то, что не давало согласиться.

Я подошёл ближе к стене. Провёл пальцами по закопчённому камню. Сажа была сухой, въелась глубоко в поры. Чёрные разводы легли причудливым узором. Как боевая раскраска на лице воина.

Боевая раскраска , — повторил я про себя.

И вдруг понял.

— Ничего делать не будем.

Угрюмый повернулся ко мне.

— Что?

— Оставим так. Как есть.

Повисла тишина. Все смотрели на меня как на сумасшедшего.

— Саш, ты чего? — Матвей подошёл ближе, заглянул мне в лицо. — Ты головой не ударился, когда с лесов падал?

— Не ударился.

— Тогда почему… — он обвёл рукой фасад, — это же как после войны выглядит!

— Вот именно.

Я повернулся к своим грязным, уставшим людям. К тем, кто всю ночь бился с огнём рядом со мной.