* * *

К чаю они перешли на «ты » и на общий фронт.

Я сидела на нашем же диване как гость. Кирилл разливал чай как официант. Тимофей занял лучшее кресло в доме — кресло Беляева, то самое, из которого он мне рассказывал про Татьяну, — и оттуда руководил. Барон лежал у кресла и охранял кота, которого пятнадцать минут назад боялся.

Мамы говорили обо всём.

О Тимофее (мама Кирилла призналась, что весь этот инстаграм-роман с моей мамой затеяла именно ради него, и моя мама сказала «я знаю, я вас вычислила на третьем лайке»). О школе. О Питере. О Самаре. О том, что Кирилл в детстве доедал котлеты быстрее сестёр, а я в детстве «была серьёзная, аж страшно».

А потом мама Кирилла поставила чашку и сказала ровным директорским голосом:

— Так. По существу. Свадьбу когда планируем?

Кирилл поперхнулся чаем.

Я — нет. Я за эту неделю натренировалась. Я финансиста люблю, но реакция у меня теперь быстрее.

— Мам, — сказал Кирилл. — Мы вместе официально две недели.

— Кирюша, — ответила его мама тем же голосом. — Я тридцать лет ставлю отметки. Я вижу, где пятёрка, без контрольной. Анжелика, я права?

— Права, — сказала моя мама, психолог с тридцатилетней практикой. — У них всё видно. Они просто пока стесняются нормальных слов.

Я открыла рот.

Закрыла.

Потому что это была дословно та шутка, которую Кирилл произнёс мне на втором месяце. Про то, что мы стесняемся нормальных слов и называем друг друга по фамилии.

Наши мамы дошли до этого сами. За один чай. Без нас. Быстрее нас.

* * *

В какой-то момент я вышла на кухню за второй заваркой.

Оттуда мне было видно всю гостиную.

Моя мама сидела на диване, поджав ноги, и смеялась над чем-то, чего я не слышала. Седые волосы. Лёгкое лицо. То самое лицо, которое двадцать лет я видела закрытым на ключ — и которое в Питере, на её кухне, впервые при мне открылось.

Рядом — мама Кирилла, прямая, как линейка, тоже смеётся.

В кресле — кот, которому шестнадцать лет и который при мне впервые подошёл к человеку только два месяца назад, а теперь раздаёт аудиенции в чужой квартире.

На полу — собака, которая считает всех в этой комнате своими.

И Беляев. С закатанными рукавами. С лицом мужчины, у которого позициязакрыта в плюс.

Я двадцать лет прожила с одной установкой: все уходят. Папа ушёл. Мама закрылась. Мужчины — по графику.

Я стояла на кухне Беляева с пустым чайником в руках и считала людей в соседней комнате, которые никуда не уходят.

Их было много.

Впервые в моей жизни — много.

* * *

Кирилл нашёл меня на кухне. Подошёл сзади. Не обнял — просто встал рядом. Так, как он умеет: не наваливаясь, а обозначая, что он тут.