— Чего ее готовить? Сама придет! Вот, кстати, и она!

Во двор, тихо скрипнув калиткой, вошла Аглая. В одной руке у неё дымился глиняный горшок, в другой был кувшин с молоком. Несмело войдя в мастерскую, она диковато покосилась на Семена, затем, стараясь не мешать моей работе, поставила свой нехитрый завтрак на угол верстака.

— Вот, Михаил… матушка послала.

— Спасибо, Аглаша. Ты меня спасаешь от голодной смерти. Я тут, кстати, кое-каких специй в городе купил. Семен, принеси-ка небольшой полотняный мешочек, что налево от входа.

Работник побежал выполнять поручение, а Аглая вдруг густо покраснела и замялась, переступая с ноги на ногу. Вижу, хочет что-то сказать, но не решается.

— Что-то случилось? — спросил я, ласково улыбнувшись, чтобы придать ей смелости.

— Да так… — она потупила взор. — Новости у нас в деревне… Девки наши… они сызнова на вас глаз положили, как вы вернулись.

— Опять? — усмехаюсь я. — А разве они его убирали? Что-то не замечал… Я думал, это у них состояние хроническое, вроде насморка по осени.

— Слухи по деревне, — продолжала она, не поднимая глаз и теребя край цветастого платка. — Игнат-то наш воротился, так вся деревня теперь только и гудит, словно растревоженный улей. Растрепал всем, как вы в город ездили.

Ну вот, здрасте-пожалуйста. Никуда на деревне не спрятаться от пытливых внимательных глаз…

— И что же так взбудоражило их умы?

— Дак всё, — выдохнула она, и слова полились торопливым ручейком. — И что деньжищи у вас несметные, золотом платите, не торгуясь. И что барыня городская, нарядная, как жар-птица, на вас глаз положила… и вы с ней под руку по улицам гуляли. Вот девки наши и… разволновались.

Черт. Вот не догадался я запретить Игнату болтать языком! А все оттого, что всю предыдущую жизнь свою я прожил в городе, и с психологией деревенских жителей совершенно не знаком.

Аглая, наконец подняла на меня взгляд, и в ее серых, чистых глазах отразился весь мир этой деревни: наивное любопытство, тревога, робкая надежда и горькое, веками впитанное смирение.

— Они ж, девки-то наши, всё понимают, — заговорила она тихим, срывающимся голосом, и в нем зазвенели слезы. — Что вы — человек пришлый, не ровня нашим. Видный, сильный. И ласки женской, чай, тоже хочется… — она закусила губу, набираясь духу для последнего, самого страшного шага. — Я бы и сама… да только… В жены-то… вы меня не возьмете ведь? А без венчания нельзя. Грех это. Позор на всю семью.

На несколько мгновений между нами воцарилась тишина. Что нужно этой смущенной девушке? Она таким своеобразным образом предлагает себя в любовницы? Или же, со всей своей отчаянной искренностью, просила определенности, чтобы знать, как ей дальше жить в этом мире, где все вдруг перевернулось.