Они оба застыли. Она не пыталась вырваться, но он не ослаблял хватку. И в этот миг их взгляды сцепились по-настоящему, без помех.

Воронцова ожидала увидеть в его глазах злость за все её дерзкие, самовольные вмешательства, но прочла лишь боль. Глубокую, немую боль, которая оставалась для неё загадкой. И она, к своему собственному ужасу, почувствовала, как что-то острое и живое сжимается у неё внутри, под самым сердцем.

Разумеется, это было несообразно. Он негодяй. Лгун. Мошенник. Аферист. Манипулятор.

Почему же от его взгляда у неё перехватывает дыхание? Почему вместо объяснимого стремления испепелить этого невыносимого человека она вдруг совершенно растерялась?

В напряжённую тишину ворвался отчётливый звук шагов и приглушённый разговор – двое слуг, судя по всему, тащили что-то тяжёлое по коридору. Шаги приближались к двери, меж створками которой они только теперь заметили крошечный зазор. Варя слишком спешила, чтобы закрыть её как следует. Один случайный взгляд – и свет в комнате заметят, обнаружат погром и их самих.

Яков мгновенно встрепенулся. Его взгляд метнулся к двери, затем к Варе. Он не отпустил её запястье, лишь сильнее потянул Воронцову за собой, вглубь комнаты, в тень за высоким резным шкафом, чтобы спрятать её от взгляда на случай, если в спальню князя пожалуют. Скрыть беспорядок было невозможно. Да и их найдут без труда, однако Яков решил не рисковать сверх меры и выиграть каплю времени.

Они прижались к стене. Он встал спиной к комнате, заслоняя Варю своим телом. Она почувствовала его дыхание у самого виска, жар его руки, сжимающей её запястье.

Шаги замерли прямо за дверью, послышался ворчливый голос:

– Туда, Анфиса велела, в буфетную.

– Осторожнее, не переколоти. Нам за эти бокалы вовек тогда не расплатиться.

Затем шаги стали удаляться.

Варя и Яков простояли так ещё несколько секунд в неестественной близости, пока звуки совсем не затихли.

Опасность миновала, но прежнее напряжение вернулось с утроенной силой.

Яков медленно, будто нехотя, разжал пальцы и отступил на шаг.

Запястье у Вари горело.

Взгляд скользнул по её лицу, и его глаза в полумраке показались Воронцовой совсем чёрными.

– Вы всегда видите только то, что хотите видеть, – чуть хрипло произнёс он наконец. – Самую простую разгадку. Измену. Подлость. Предательство. Людям вашего круга подобное привычнее.

Эти слова ударили крепче любого оскорбления, лишив остатков гнева. Голос Вари, когда она заговорила, был не её собственным – срывающимся, тонким, полным горькой обиды.

– А что ещё мне видеть, Яшенька? – в смятении прошептала она. – Ты здесь. Сейф открыт. Ты от меня пытаешься что-то скрыть. Что прикажешь мне думать? Что же такого в этой записной книжке у князя, Господи помилуй? – Но Яков упрямо молчал, и она, нервно облизнув губы, выпалила: – Знаешь, как говорят? В своих трудах и страдании прилично человеку иметь терпение, к людским же винам и погрешностям – великодушие[31] . Но как же мне проявить великодушие, когда ты от меня совсем отвернулся? Когда что-то скрываешь и обманываешь?