Последнее слово повисло в воздухе, полное детской, почти молящей надежды на то, что он сдастся, передумает и откроется ей. Что его приход в комнату князя обернётся на пользу им обоим.

Но Яков упрямо хранил молчание. Он открыл рот, но только устало вздохнул. Затем покачал головой, будто сам с собой договориться не смог.

Его пальцы, грубые и тёплые, вновь коснулись её руки и, слегка задержавшись на её коже, провели едва уловимым движением от косточки к мягкому внутреннему сгибу на запястье, туда, где оканчивалась кружевная оборка перчатки. Будто он не в силах был разом разорвать последний, призрачный контакт.

Это вовсе не было лаской. Так прощаются с чем-то, что, возможно, никогда и не начиналось.

– Я скрывал только одно, – наконец глухо заговорил он. – Насколько это всё на самом деле серьёзно. Насколько далеко могут зайти те, против кого ты… против кого вы играете. И сколь безжалостны те, кто поручил вам в это вмешаться. А я… – он помрачнел ещё больше. – Это не моя тайна, чтобы раскрывать её даже вам, Варвара Николаевна.

Его губы искривились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но настолько жестокую и печальную, что Варя почувствовала новый холодный укол где-то под сердцем.

– И… – Яков запнулся и снова посмотрел на зияющий пустой сейф, словно ища там ответ. – Видит бог, как невыносимо сложно бывает смотреть, когда вы лезете в самое пекло с… – он обернулся к ней, и его взгляд впился в неё с таким пугающим выражением, что она не смогла шевельнуться, – с настолько прекрасной и глупой отвагой. Вы погубите себя, моя отчаянная ВарварНиколавна. И меня заодно.

Он произнёс слово «прекрасная» не как комплимент, а как констатацию убийственного, неудобного факта.

Подобное признание шло против всех его правил выживания. В его глазах читалась целая буря: восхищение той самой отвагой, которую он только что назвал глупой; ужас от того, куда она может её завести; и та невысказанная, опасная привязанность, которая запутывала все расчёты и делала каждое их столкновение всё более невыносимо личным.

– Mon Dieu, – выдохнула Воронцова. Стоило сказать, что она понимает его волнение за неё. Что она и сама за месяц его отсутствия думала о нём куда чаще, чем об учёбе, но… слова застряли где-то в горле.

А девичье сердце… Этот предательский, нелогичный и бестолковый орган, который должен быть занят лишь перегонкой крови по телу, будь он неладен! Сердце отчаянно заколотилось в груди, наперекор всем доводам разума. Оно не хотело слышать про опасность и безжалостность врагов. Оно слышало только одно: «моя». И чувствовало ту его боль, которая теперь отзывалась сладковатой, щемящей тоской в её собственной душе.