Для бусин я придумал особую упаковку. Нанизывал их на нитки, потом сматывал нитки в клубки, а клубки укладывал в туески, перекладывая сухим мхом. Так бусины не тёрлись друг о друга и не бились.

Фигурки и крестики заворачивал в тряпицы, каждую отдельно, потом укладывал в деревянные ларцы, тоже выстеленные мхом. Ларцы эти ладили для меня плотники. Получались маленькие, аккуратные, с крышками на деревянных шипах.

Самые дорогие изделия — фигурки и тонкостенные чарки — я упаковывал особо. Каждое оборачивал в несколько слоёв мягкой кожи, потом в бересту, потом в рогожу. Получались этакие коконы, которым не страшен был никакой толчок.

Готовые туески и ларцы укладывались в большие плетёные короба. На дно короба шёл толстый слой соломы, потом туески, потом снова солома, потом следующий ряд. Сверху короб затягивался воловьей кожей и перевязывался верёвками. Я лично проверял каждый короб, тряс его, переворачивал — ничто не должно было звякать или стукать внутри.

Всего получилось двенадцать больших коробов. В них уместилось почти пятнадцать тысяч бусин, три тысячи пуговиц, восемьсот подвесок, четыреста крестиков, сто двадцать стаканов, двести чарок и сорок семь фигурок разных зверей и птиц.

В последний вечер перед отплытием я сидел у потухшей печи, впервые за три недели позволив себе отдых. Всё тело болело, глаза слезились, в ушах стоял звон. Но на душе было покойно. Мы сделали всё, что могли, и даже больше.

* * *

…Первым о городе заговорил старый остяк, приплывший в Кашлык с низовьев Иртыша торговать рыбой. Он рассказывал об этом каждому, кто соглашался слушать, размахивая руками и закатывая глаза, будто видел нечто невообразимое. Бухарцы, говорил он, строят на реке крепость такую огромную, что птица устанет лететь от одной её стены до другой. Тысячи работников день и ночь возводят башни и копают рвы. Пушек там будет больше, чем деревьев в лесу.

Ему не поверили. Старик был известен своей любовью к сказкам. Все посмеялись и забыли.

Точнее, почти все.

Но через три дня те же речи повторил татарин из улуса, что стоял в десяти верстах от Кашлыка. Он клялся бородой пророка, что его родственник своими глазами видел караван, который шёл к месту строительства. Город называется Эртиш-Шахр, говорил татарин, что означает «город на реке». Сам хан Бухары повелел его возвести, чтобы отнять у казаков Сибирь.

После этого слухи поползли по Кашлыку, как дым от сырых дров — медленно, но неотвратимо, проникая в каждую щель.

Лиходеев первым принёс весть атаману. Он вошёл в избу, где сидел Ермак, и без предисловий сказал: