— Куда складывать? — спросил один из них.

— Сюда, — я махнула рукой. — В холл. Пока оставьте здесь, потом разберём.

Они с облегчением свалили ношу и отступили к двери, явно мечтая поскорее убраться из этого пыльного, тёмного, неприветливого места.

— Проверь, что там, — сказал Сорен, обращаясь ко мне. — Посмотри, может, чего-то не хватает. Завтра пришлю всё, что нужно.

— Погоди, — я подняла руку. — Ты сказал, башня не пускает магов. Но Лукас — огневик. Он прошёл спокойно, без всяких проблем.

— Вижу, — кивнул Сорен.

— И как это объяснить?

Пауза. Я видела, как дрогнул мускул на его скуле.

— Никак, — сказал он наконец, и было слышно, что это признание даётся ему нелегко. — Я не знаю, почему мальчик прошёл. Никто не знает, как работает защита этой башни. Знания давно утеряны.

— Хм… а кто её строил? Когда?

— Её называют Башней Мастера, — Сорен пожал плечами, и этот жест был каким-то непривычно человечным для него, лишённым обычной чопорности. — Почему так называют — никто уже не помнит. Может, здесь и правда когда-то жил какой-то мастер. А может, это просто название, давно потерявшее смысл.

— А почему она меня впустила? Я пусть и техномаг, но маг же, — не отступала я.

— Ещё один вопрос без ответа.

Тара негромко фыркнула из своего угла, но весьма выразительно:

— Много же ты знаешь, инквизитор.

— Я знаю факты, — отрезал Сорен, и в его голосе мелькнули привычные стальные нотки. — Башня не пропускает магов-стихийников, пропускает только людей без магического дара. Это проверено десятками людей за много лет. Башня давно пустует, сколько именно, в архивах данные расходятся. Остальное — догадки и домыслы, а я ими не занимаюсь.

— Ладно, потом с этим разберемся, — пробормотала я, подошла к ближайшей корзине и откинула крышку. Густой, сытный запах ударил в нос, такой, от которого сводит желудок и кружится голова у голодного человека.

Сверху лежал хлеб — три круглые буханки, и когда я взяла одну в руки, она оказалась ещё тёплой, только из печи. Корочка золотистая, потрескавшаяся в нескольких местах, и сквозь трещины виднелся пористый мякиш. Буханка была тяжёлой, упругой, она пружинила под пальцами, как живое существо. Я поднесла её к лицу и вдохнула: дрожжи, поджаристая корка, и что-то сладковатое, может быть, капля мёда в тесте.

Под хлебом обнаружилась полголовы сыра, завёрнутая в промасленную ткань. Жёлтый, с крупными дырочками, он пах так остро и резко, что защипало в носу. Выдержанный, месяцев шесть, не меньше, я знала такой сорт, его делали в предгорьях, и в Торжище он стоил немалых денег.