Дальше шли колбасы — три тёмных круга в белёсом налёте благородной плесени. Я провела пальцем по шершавой оболочке и сразу поняла, что это за сорт, такие коптят неделями над яблоневыми опилками в маленьких коптильнях, и каждое колечко стоит как дневной заработок хорошего ремесленника.

— Смотрите, что тут! — Лукас сунул обе руки в соседнюю корзину и вытащил глиняный горшок с деревянной крышкой, запечатанной воском. — Это что?

Я отковырнула восковую печать и приподняла крышку. Мёд янтарный, густой, он потянулся за крышкой длинной золотистой нитью. Запахло сразу всем летом: луговыми травами, нагретыми солнцем цветами, тёплым пчелиным воском.

— Мёд, — выдохнул Лукас с таким благоговением, словно увидел сокровища гномьих королей.

Мы с Тарой принялись вытаскивать припасы, а Лукас крутился рядом, заглядывая в каждую корзину и каждый тюк с нетерпением голодного щенка.

Копчёная грудинка оказалась плотной, увесистой, с толстой золотистой шкуркой и розовыми прожилками мяса внутри. Кусок солёного сала в тряпице пах чесноком и тмином. Связка чеснока — головки крупные, тугие, шелуха похрустывала и осыпалась под пальцами. Горшочек с топлёным маслом был ещё чуть тёплым, а масло внутри желтоватое, пахнущее сливками.

В отдельной корзине лежали свечи, не дешёвые сальные, а настоящие восковые, связанные бечёвкой по десять штук. Они пахли мёдом и немного прополисом. Рядом с ними две масляные лампы с медными ручками, тяжёлые и добротные, и огниво в кожаном чехле, потёртом от частого использования.

— А это вообще праздник, — хмыкнула Тара, вытаскивая из корзины три куска мыла. Она поднесла один к носу и принюхалась. — Хвоя. И дёготь. Хорошее мыло, настоящее, не та дрянь, которую продают на рынках.

Мыло было тёмное, почти чёрное, с вкраплениями каких-то трав и шершавое на ощупь. От него тянуло лесом после дождя, баней, чистотой.

В той же корзине нашлись тряпки для уборки — грубый небелёный лён, пахнущий щёлоком. Метла с жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, новенькая, ещё не разлохмаченная работой. Два деревянных ведра с медными ободами, я постучала по дну согнутым пальцем, и звук вышел звонкий, чистый, без трещин.

Тюки мы развязывали вдвоём. Верёвки были затянуты на совесть, тугие, просмолённые, пришлось поддевать их ножом. Когда ткань разошлась, я увидела матрасы — три штуки, в полосатых чехлах, набитые так плотно и туго, что еле гнулись. Я сжала край и почувствовала, как внутри хрустнул конский волос, а в нос ударил терпкий и горьковатый запах лаванды, напоминающий о бабушкиных сундуках из той, первой жизни.